— Потрясающе, — усмехаюсь я. — Вам бы морок-цвет прописать. Отлично помогает тем, кто страдает манией величия.

Кнаэр выпрямляется. Драконьи глаза сверкают холодом, в зрачках вспыхивает сине-зелёное пламя.

— Опасно, доктор. Иногда лекарства убивают тех, кто их выписывает.

Кривлю губы в усмешке.

— Значит, будет весело.

Знал бы ты, дракон, что такое приёмка: психи, ножевые, роженицы… И каждый уверен, что он особенный. Как ты.

— Проверяешь границы? — бросает блондин.

— Проверяю прочность магических цепей, — парирую я.

В следующий миг он уже ближе, чем должен быть. Один шаг — и меня накрывает его тень. Синие отблески скользят по скулам, придавая лицу опасное, почти нереальное очарование.

Сила в цепях откликается, завиваясь тугими спиралями, будто готовится испепелить воздух между нами. Жар отдаёт в грудь, давит на рёбра, каждый вдох даётся усилием.

— Моё терпение кончилось, Софарина, — голос блондина низкий, бархатный, но в нём таится угроза, от которой холодеет спина.

Он щёлкает пальцами.

Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда. Сердце делает болезненный рывок — и мир опрокидывается в вязкую, глухую тьму.

10

10

Сознание возвращается рывком. Сначала — свет: тёплый, золотой, мягкий, будто рассвет за тонкими шторами. Потом холод на коже, тонкая ткань рубашки и запах… жасмина?

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок высокий, белоснежный, с тонкой лепниной; по углам поблёскивают хрустальные подвески.

Резко сажусь на кровати. Комната огромная, в приглушённых оттенках янтаря и молочного золота. Всё здесь красиво и выверено до мелочей: ковры ручной работы, резная мебель, бархатные драпировки, плавно ниспадающие вдоль стен.

— Проснулась? Прекрасно, доктор, — спокойный мужской голос раздаётся где-то сбоку.

Блондинистый мерзавец развалился на диване, и важно листает книгу, будто изучает священные писания.

— Где я? — выдавливаю хрипловато.

— В безопасности, — отвечает блондин, переворачивая страницу. — В моих личных покоях.

Ага, роскошная тюрьма. Дизайн на пять баллов. Я оглядываюсь и вижу двери, украшенные сложными рунами. Серебристое свечение пробегает по ним, будто дразнит: «Попробуй выйди».

— Что вы со мной сделали? — спрашиваю.

Конечно, это же так мило выключать людей магией, если не нравится, что они говорят. Щёлк — щёлк. Почти как тостер, только без хрустящей корочки.

Блондин медленно, почти лениво отрывает взгляд от книги. Несколько светлых прядей соскальзывают на лоб, а в глазах на миг вспыхивает тонкая змейка синего пламени.

— Всё по заслугам, — произносит он спокойно, почти без эмоций.

— А вот мне кажется, — я сжимаю одеяло, — лишать женщин сознания не самое изысканное хобби для кнаэра.

— Я предупреждал.

— Кончились аргументы? — Я вскидываю брови, делая вид, что расслабленно откидываюсь на подушки. — Или вы просто решили взять меня измором?

Блондин наконец закрывает книгу. Движение медленное, подчеркнуто элегантное, как у мужчины, привыкшего держать ситуацию под контролем. Он кладёт книгу на столик, неторопливо облокачивается на спинку дивана и внимательно на меня смотрит.

— Софарина, — его голос спокоен, почти мягок. — В прошлый раз я был терпелив. Ошибка была в том, что я позволил тебе поверить, будто у тебя есть выбор.

— Выбор есть всегда, — отвечаю сухо.

В уголках его губ появляется тень улыбки. Он встаёт, и даже это движение выглядит слишком опасным. Шаг — и между нами сокращается половина расстояния.

— Очаровательно. Слабые всегда думают: у них есть выбор.

— А сильные всегда думают, что им позволено всё, — парирую я, впиваясь пальцами в ткань одеяла, пряча дрожь.

Блондин уже рядом, наклоняется и шепчет:

— Ты пытаешься защищаться… но тебе не нужно со мной спорить.

Я вскидываю подбородок.

— Потому что вы всё равно поступите по-своему?

— Потому что всё уже решено. Тебе останется только привыкнуть.

В этот момент пространство между нами словно сжимается. Его магия ощутима: густая, тяжёлая, тёплая, но липкая, словно в воздухе не хватает кислорода.

— Плевать, что вы там решили, — говорю ровно. — Не стану привыкать.

Он медленно тянется рукой и невзначай заправляет тёмный локон мне за ухо.

— Посмотрим, доктор. Мне будет интересно… как долго ты продержишься.

Блондин задерживает взгляд на моих губах чуть дольше, будто оценивает, насколько далеко я готова зайти в этом споре. А потом ровно, без лишних движений, добавляет:

— А пока… посиди здесь. Думай. Когда научишься слушаться, тогда, возможно, позволю выйти.

Он разворачивается и идёт к дверям. Его пальцы скользят по рунам, створка вспыхивает холодным светом.

Щёлчок замка.

В груди вскипает горячая ярость.

— Чтоб ты подавился своим жасмином! — выдыхаю сквозь зубы.

Я хватаю ближайшую подушку и швыряю её в закрывшуюся дверь так, что ткань глухо шлёпается о дерево. Мягкий комок падает на ковёр, а я остаюсь сидеть на кровати, сжимая одеяло до боли в пальцах.

11

11

Я глубоко вдыхаю, слезаю с кровати и осматриваю комнату. Раз уж меня заперли здесь «думать», лучше потратить время с пользой.

Моё платье висит на спинке стула. На мне белоснежная ночнушка, закрывающая тело с ног до головы. Видно, добрались до тётушкиного сундука, можно сказать, я теперь почти приличная барышня.

Медленно подхожу к столику, где минуту назад блондин положил книгу. Любопытство берёт верх. Осторожно разворачиваю том так, чтобы видеть обложку: «Лекарственные растения Пустоши». Отлично. Значит, этот надменный ящер, помимо драк и магических игр, читает ботанику. Интересно, зачем.

Пальцы скользят по страницам: цветные рисунки, рецепты, схемы. На развороте отмечены два растения: синеглазник и корень фанильи. Первый, судя по заметке на полях, связан с восстановлением тканей и используется в сильных целебных эликсирах. Второй привлекает внимание припиской сбоку: «Дозировка критична».

Я хмурюсь и читаю дальше.

«Лёгкое седативное воздействие. В малых дозах расслабляет, в больших парализует» .

Брови поднимаются сами собой. Бинго, Софа. Выходит, наш заносчивый блондин читает про ядовитые травки. Прекрасно, совсем не пугает.

Закрываю книгу, но ощущение тревоги не проходит. Взгляд невольно цепляется за комод у стены, словно что-то тянет именно туда. Подхожу ближе, колеблюсь на мгновение и прислушиваюсь: тишина. Наверное, не стоит шарить по чужим вещам… но мысль о том, что он что-то скрывает, зудит, как заноза.

Тяну за ручку верхнего ящика. Он открывается бесшумно, будто смазан маслом. Внутри аккуратно сложенное бельё, но под ним — бархатная коробочка цвета ночного неба. Секунду я колеблюсь, собираясь закрыть ящик, но руки предательски тянутся сами. Я приподнимаю крышку и замираю.

Внутри лежат игрушки: плюшевый заяц с крошечной вышивкой на жилете, стеклянная куколка в кружевном платье, маленький музыкальный шарик, так и не заведённый. Я осторожно трогаю заячье ухо, ткань мягкая, словно только что из лавки. Здесь нет пыли, нет следов детских рук.

На дне коробки лежит пузырёк с янтарной жидкостью и аккуратной этикеткой, исписанной тонким каллиграфическим почерком. Я даже не пытаюсь прочитать надпись, мне ещё не хватало, чтобы этот псих застал меня за копанием в его тайниках.

Закрываю коробку и кладу её на место, чувствуя лёгкий холодок вдоль позвоночника. Что-то в этих игрушках вызывает тревогу. Они слишком личные, слишком неправильные для мужчины, который привык командовать, вершить судьбы и играть с рунами, как с замками. Странные вещи для местного короля. Вопросов пока больше, чем ответов.

Желудок предательски бурчит, и я начинаю задумываться, собираются ли они вообще меня кормить или так и уморят в этой роскошной тюрьме.

Словно в ответ за дверью раздаются шаги. Я тяжело вздыхаю, опускаюсь на край кровати и кутаюсь в одеяло, стараясь сохранить видимость достоинства.

Серебристые руны на двери вспыхивают мягким светом, словно реагируя на приближение хозяина. Дверь тихо щёлкает. Замок разблокирован.

И вот только теперь понимаю: если он узнал, что я рылась в его вещах…

12

12

Дверь открывается, в комнату входят две служанки, те самые, что помогали с купанием. Они синхронно кланяются. У одной в руках поднос с едой, у другой через руку перекинуто платье.

Я едва успеваю спрятать своё лицо под маской холодного безразличия, будто всё это время чинно сидела и скучала, ожидая, когда меня соизволят наконец накормить.

Служанки опускают глаза, избегая моего взгляда. Их движения быстрые, словно отрепетированные: одна ставит поднос на столик, другая аккуратно раскладывает платье на спинке стула.

— Кнаэр приказал, чтобы вы поужинали, — тихо говорит та, что с едой.

Ах, кнаэр приказал. Ну конечно.

— Вот, нашли вам платье пошире, — говорит вторая с лёгкой улыбкой.

Я автоматически скольжу взглядом по платью: тёмно-синий атлас, тонкая вышивка серебром, сложные застёжки сбоку. Красиво.

Подхожу к столику, где на подносе стоит суп в глубокой керамической чаше, несколько тонких ломтиков запечённого мяса, пара хрустящих лепёшек и высокий кубок с густой рубиновой жидкостью. Задерживаю взгляд на кубке.

— Это вино? — спрашиваю спокойно, будто между прочим.

— Нет, шайрина, — отвечает служанка, опустив глаза. — Напиток азгары. Укрепляющий.