Я стою у окна, обхватив плечи тёплой шалью, которую мама связала сама, и смотрю, как снег ложится на ветки старой ели, стоя́щей у забора.

Пять лет.

Пять лет с того дня, когда мы вернули папу.

Пять лет с того самого бала, когда мы снова обрели семью.

За спиной раздаётся звонкий смех. Я оборачиваюсь и вижу, как Демьян пытается оторвать от себя трёхлетнего Кирилла, который цепляется за лацкан его тёмно-синего пиджака и требует, чтобы тот показал ему «магический огонёк».

Демьян — сейчас ректор тёмной академии «Лавенгуш». Он уже не тот строгий декан, который стоял перед жертвенным алтарём пять лет назад. Сейчас в его глазах почти всегда горит мягкий свет.

Рядом с ним Мила помешивает в большом медовом кувшинчике глинтвейн. А две их дочери Зоряна и Снежана, пяти и четырёх лет сидят на высоких табуретах и пытаются подкинуть в напиток лишние кусочки корицы. Девочки были похожи на Милу. Такие же ясные глаза, упрямые подбородки, те самые «мамины» взгляды. А мальчик был копией Демьяна: серьёзный, внимательный.

Мила вышла за Демьяна замуж на следующий день после того бала, в тихой церемонии в саду академии, где теперь преподаёт зельеварение, чтобы быть поближе к мужу.

— Дети, хватит, иначе мы получим не глинтвейн, а зелье для бессонницы, — смеётся она, отстраняя от кувшинчика маленькую ручку Зори. Демьян улыбается, поднимая Кирилла на плечи, и тот радостно кричит, размахивая руками.

В этот момент в комнату врывается Дарина, размахивая в руке букетом сухих осенних листьев и яркой рябины. Она руководит самым популярным агентством праздников в столице, которое ей досталось от Милы, и сегодня она сама взялась за украшения дома. Её волосы растрёпаны, на щеке есть след воска от свечи, но она сияет, как всегда.

— Папа! — она обняла отца через плечо. — Ты обязан прожить ещё сто лет хотя бы ради того, чтобы я успела организовать тебе самое роскошное столетие.

— Мне бы эти пять нормально прожить, — буркнул отец, но глаза у него смеялись.

Дарина была всё ещё одна. И каждый раз делала вид, что это исключительно её выбор, что ей и так прекрасно. Она ни с кем не пожелал делиться подробностями своей личной жизни. И это было странно. Вечное молодое и болтливое лето не желало болтать о сокровенном.

Папа смеётся. Он уже не такой измождённый мужчина, который вышел из подвала пять лет назад. Он поправился, на его щеках появился мягкий румянец, и когда он смотрит на маму, в его глазах всё ещё горит тот же огонёк, что и на первом балу. Мама сидит рядом с ним на диване, обхватив его руку, и тихо улыбается. За пять лет они не разлучались ни на день.