Спорное утверждение.

– Не могу. Я… мне все еще нехорошо, не говоря о том, что меня забросают камнями, прежде чем я дойду до входа. – Я хмурюсь. Прошло всего несколько дней, но даже если бы годы – неважно. Население Кингсленда никогда меня не примет. – Я думала, мы с вами поладили. А это похоже на ловушку.

Энола улыбается, будто я пошутила.

Только это совсем не шутка.

– Ой, тише ты. Я возьму на себя самое сложное – подготовлю тебя. Тебе нужно будет просто сидеть. И ни один человек в этом городе не навредит тебе, пока я рядом.

– Но мы обе согласны, что они навредили бы мне, если бы могли.

Она открывает рот, но ничего не говорит.

– Нет, – продолжаю я. – Нет, это плохая идея, и вы это знаете. И потом, Тристан явно не хочет меня там видеть, иначе бы он попросил…

– Он хочет тебя там видеть. – Я недоверчиво прищуриваюсь, но она настаивает: – Хочет, но я не могу тебе этого доказать, потому что он ушел час назад.

Ах, как удобно.

Энола сплетает пальцы, ее лицо становится серьезным.

– Все катится под откос. Убийство Фаррона разожгло пламя, и я не уверена, что мы сможем его погасить, если кто-то, кроме Тристана, станет мэром на этих выборах. Все больше призывов к насилию, к уничтожению кланов.

Уничтожению.

– Фаррон всегда высказывался за милосердие, и веришь ты или нет, но эта политика себя оправдывала. Смерть Фаррона принесла горечь, и грядет война, равной которой мы не видели. Мы в первый раз покажем все, что у нас есть. Только численностью войск мы в три раза превосходим население всех пяти кланов, вместе взятых. Но все равно это будет чудовищно для обеих сторон.

– А вы хотите это остановить?

– Я уже пережила худшие часы человечества. Дважды. В первый раз, когда бомбили нашу прекрасную Республику, а потом – когда выживала среди эгоистичных людей, которые считали, что убивать друг друга – это способ остаться в живых. Я не хочу возврата к насилию. Я хочу, чтобы мой муж жил. Чтобы Тристан – и все, кого я люблю, – жили. Мы и так потеряли достаточно. И это не наш путь. С кланами и их бесконечным террором надо что-то делать, но не воевать.

Я не согласна с такой интерпретацией нашей истории, но задумываюсь над ее словами.

– Тристан сказал мне, что хочет справедливости. И еще он сказал, что такие решения принимает совет.

– Правильно. Но лидер возглавит совет, и если бы ты слышала, что планируют другие кандидаты в мэры, то сделала бы все возможное ради избрания Тристана.

Моей шеи касается острое лезвие страха.

– Тогда мне надо уйти. – Я сбрасываю одеяло с ног. – Аннетт сказала, что Тристану никогда не победить, если я буду рядом. Проведите меня через ограду, и я уйду. Уйду прямо сейчас.

– Ты знаешь, что это не вариант. Но даже если бы ты ушла, боюсь, Тристан ушел бы тоже. Он не хочет быть мэром. Никогда не хотел. Много лет его удерживал от ухода только отец.

– И куда бы он пошел? – Даже стань он торговцем, это будет опасная жизнь среди жестоких бродяг, с которыми ему пришлось бы столкнуться, и пустошей, все еще ядовитых после бомбежки. Но главное… – И почему мой уход заставил бы уйти его?

На лице Энолы появляется нечитаемое выражение.

– Это очень хорошие вопросы, Исидора. Тебе стоит задать их ему.

Я прижимаю ладони к глазам и с силой тру.

– Лучше не буду.

– Ему нужен якорь, – говорит Энола, придвигаясь ближе. – Особенно сейчас, когда умер его отец. Ему нужен тот, кто напомнит, что большая война – это не ответ. Но ты права. Другая сторона монеты – люди, которые тебе не доверяют. Они боятся того, что ты собой представляешь, и убедить их в том, что ваши отношения с Тристаном настоящие, будет очень трудно.

– Наши отношения не настоящие.

Энола вздыхает.

– Так сделай их такими. Ты останешься, и чем быстрее здесь примут это – все, включая тебя, – тем лучше. Нет вернее способа поддержать своего мужа, чем появиться на похоронах его отца. Покажи им, что теперь ты союзница.

Я не союзница.

Мысль кажется какой-то кривобокой.

– Не стоит недооценивать ту силу, которой ты обладаешь. Если кто и имеет право на гнев, то это Тристан. И когда люди увидят, что он смог подняться выше него – благодаря тебе, – то и они смогут подняться над своим гневом. Простое появление на похоронах Фаррона может изменить все.

Воздух покидает мои легкие вместе со всеми оставшимися возражениями. Я еще подозреваю, что это заговор с целью моего убийства, но наверняка есть способы и поэффективнее.

Энола хлопает в ладоши и расплывается в сияющей улыбке.

– Я выбрала для тебя самое красивое платье. Пойду принесу.

– Я не соглашалась, – говорю ей вслед.

Она оборачивается в дверях.

– Но ты и не сказала «нет».

Я уверена, что сказала. Но в ее словах есть логика. Если мое присутствие на похоронах Фаррона сможет остановить или замедлить уничтожение моего народа, то я должна пойти. Пока я не могу сбежать, возможно, мудро будет сыграть на обеих сторонах.

Мягкий ветерок врывается в окна, теребя пряди волос, выбившиеся из моей прически. Но его недостаточно, чтобы охладить воздух внутри этого… средства передвижения. Может быть, если бы мы ехали быстрее, это бы помогло. Чтобы отвлечься от нестерпимой жары, я разглаживаю подол украшенного цветами платья – прекрасного винного оттенка, который я не носила никогда в жизни, – потом провожу пальцами по шву на кожаных сиденьях. Я хорошо шью, но это просто совершенство. И на сиденье удобно – я никогда не чувствовала ничего подобного.

Энола улыбается и барабанит пальцами по рулевому колесу.

– В первый раз в автомашине?

Я высовываю локоть в открытое окно, потрясенная тем, что раньше тут были стекла.

– В первый раз внутри чего-то с колесами. Но зачем вы им управляете? Разве нас везет не Вадор?

Мой взгляд возвращается к крупам пегих лошадей, идущих иноходью в нескольких футах перед нами и тянущих автомашину со скоростью пешехода.

Энола моргает.

– Я особо ничего не делаю, просто держу колеса прямо. Но поверь, если старик Каин или Венда испугаются, ты захочешь, чтобы я нас притормозила.

Я киваю, и у меня по виску стекает капля пота.

– Вы часто ездите в старых автомашинах?

– Я? Нет. Предпочитаю спину лошади. Но некоторые семьи с маленькими детьми пользуются авто, и я решила, раз ты все еще слаба, тебе понравится. Знаешь, когда мы с Вадором только познакомились, у нас был «Глот-Флитвей». Немного старомодная автомашина, но двигатель у нее урчал. Может быть, как-нибудь мы найдем немного топлива, и я покажу тебе, что такое водить на самом деле. Или, если найдем рабочий аккумулятор, я прокачу тебя на электрическом авто. Но они все перестали держать заряд лет десять назад. Очень жаль. Они были забавные, могли ездить сами по себе.

– Звучит как выдумка.

Мама никогда не рассказывала об этом, ведь ей было всего семь, когда упали бомбы, и она мало что помнила из старого мира, включая своих родителей. Отец был гораздо старше, когда все случилось, но он предпочитает не оглядываться на прошлое. Говорит, это слишком больно.

– Вы скучаете по прошлому?

Она склоняет голову.

– Я нечасто позволяю себе думать о нем, потому что очень скучаю. Скучаю по хорошим вещам. Пусть даже среди наших лидеров было много коррупции, а среди людей – различий. А еще на другом конце мира разворачивалась война.

Значит, она согласна, что у старого мира были серьезные проблемы.

– Но наши города стояли без оград, – говорит она. – Путешествия за их пределами не считались опасными – как правило. Нет, там все было не идеально. К примеру, проблемы с беззаконием и нищетой, как везде. Но было и много лет мирного времени. Можно было построить хорошую жизнь. – Она поворачивается и смотрит на меня. – Поэтому семьи-основатели и старались воссоздать как можно больше из прошлого в Кингсленде.

В ее устах их жизнь выглядит такой очаровательной. Невинной. Но она правда думает, что я не знаю о цене? Той, что они сдирают со спин всех пяти кланов? Люди Кингсленда, может, и не такие варвары, как я ожидала, ведь они не пытали меня и у них есть по крайней мере несколько женщин не в рабстве, но они получили безопасность только потому, что забрали нашу. Они расшатали кланы на всех уровнях, чтобы получить хорошие вещи, о которых говорит Энола, и не делиться ими.

Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу, на которой показываются еще дома. Кусочки старого мира. Эти дома меньше, такого же размера, как наши в Ханук, только строительные материалы цветные и разные, а не одни ошкуренные бревна. Перед ними на маленьких огороженных полях пасутся лошади.

Еще один поворот, и мы оказываемся у здания, похожего на амбар. Судя по количеству лошадей и автомашин снаружи, это цель нашего пути. Уже слишком поздно бежать?

Вадор слезает с козел и подает руку Эноле, когда та выходит из автомашины. Мне требуется значительно больше времени, чем ей, чтобы найти ручку и сделать то же самое. Как только мои ноги касаются земли, я чувствую взгляды. Их гнев окатывает меня, как вонючая струя испуганного скунса, и только усиливается, когда мы подходим к заполненной людьми дорожке, ведущей к зданию. Энола посылает мне милую улыбку, а я крепче хватаюсь за ее предплечье. Все мое существо подсказывает мне, что надо бежать.

Толпа расступается, когда мы идем прямо к двойным дверям, на лицах у людей – удивление и беспокойство. По правде сказать, мне не смешаться с толпой, и мое дыхание ускоряется, а тело собирается перед дракой. Это самозащита.