– Я поговорю с ней. – Тристан трет лицо ладонями. – И с людьми тоже. Но им нужно время, чтобы понять.

Он устало откидывается на спинку стула. Его скорбь по отцу и бремя ответственности из-за его смерти – это только верхушка айсберга. Теперь еще сложности из-за меня.

Я наклоняюсь вперед на стуле.

– Мы можем разделить с тобой скорбь так же, как разделили яд?

Он медленно выдыхает, потом кивает.

– Все раны и боль могут быть разделены. Но я не жду, что ты это сделаешь.

И все же, если кому и стоит это сделать, то мне. Не только потому, что моя семья стала причиной сегодняшних похорон, но и потому, что я сама сыграла ключевую роль, будучи наградой за убийство Фаррона.

– Я бы помогла тебе. Я бы забрала твою скорбь мгновенно, если бы могла это сделать без…

– Связи, – заканчивает он, встречаясь со мной взглядом. – Ты все еще считаешь, что мы враги. – В этом нет горечи. Он просто констатирует факт.

Я не считаю – я знаю, что это так. Ему надо исполнять свой долг. Ради Кингсленда он должен выяснить, что мне известно.

Хотя его действия говорят о том, что он не злой. Он рисковал жизнью, чтобы спасти меня от отравленной стрелы. И отстаивал меня перед Аннетт, и прямо сейчас обещал защиту от этих разгневанных людей. Мне кажется, не все его поступки основаны на желании манипулировать мной. Или это слишком наивная мысль?

– Я не хочу, чтобы мы были врагами.

Взгляд Тристана проходит по мне, будто он ведет пальцем по моей коже.

– Так давай не будем ими.

Его шепот обернут в самое искреннее приглашение, которое я бы приняла, если бы была настолько глупа.

– Сумей я помочь тебе, не предавая кланы, то помогла бы. Сделала бы это для кого угодно. Я годами училась быть целителем, потому что не в моей природе позволять кому-то страдать.

Я думаю о его отце и обо всем, чем рискнула, пытаясь его спасти.

Тристан задумчиво облизывает губы.

– Ты бы установила связь с кем угодно?

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продавливает воспоминание в мой разум. Наши взгляды встречаются, и, судя по его улыбке, это не случайно. Но, как и любое другое воспоминание, которое мы разделяли, оно бесполезно. Просто дразнящий неоткрытый подарок, плавающий в моем разуме.

– Что ты мне отправил? – спрашиваю я.

– Просто воспоминание о том, какой была связь с тобой.

Его воспоминание. Любопытство прожигает дыру в моей рациональности, и я пролистываю все воспоминания о том, что нам надо сделать для связи. Он имеет в виду, как лежал со мной на кровати? На секунду я заново переживаю вспышку чувств, когда его пальцы нашли мои. Или он думает о том, что было после, когда мы…

Как молния в темной ночи, освещающая все, что было невидимым, у меня в памяти всплывает собственное лицо. Но это не моя память. Я смотрю на себя глазами Тристана. Пряди светлых волос разметались вокруг головы, я лежу на спине, готовясь забрать яд. В нем пульсирует беспокойство за меня.

Ее надо отвлечь.

Сцена обрывается, сменяясь следующей. Я почти ничего не вижу, кроме изгиба своей шеи, когда его губы касаются моей кожи. У него миллион мыслей, эмоций слишком много, чтобы определиться. Но в этот короткий момент я понимаю две вещи.

Он запоминает свои ощущения от меня.

И он отчаянно хочет коснуться своими губами моих.

По моему телу проходит волна тепла.

Тристан смотрит на меня.

– Ты что-то видела?

Мне очень сложно связно сформулировать мысль. На моей коже выступает пот от того, что я увидела – почувствовала – через него.

– Сработало, так? – Он расплывается в ослепительной улыбке.

Не могу подтвердить его слова, едва могу дышать. Этот парень очень опасен.

Но еще я узнала кое-что важное: просматривая его память, я смогу получить самую значимую информацию о Кингсленде.

Так что, прежде чем сбегу, мне каким-то образом надо все это повторить.

Глава 16

Глава 16

Мои пальцы снова теребят юбку, пока хор голосов доносится через дверь, ведущую туда, где проходят похороны. Все в зале поют. Я не узнаю песню, но это неудивительно. Многие песни мне незнакомы, кроме парочки тех, что напевает себе под нос мама, когда она счастлива, – например, в те редкие дни, когда приезжает торговец с запасом макового экстракта на месяц. Вероятно, пение, возможность учиться музыке и наслаждаться ей – еще одна роскошь, доступная только в безопасности за электрической оградой.

Песня заканчивается, и я слышу глубокий голос Вадора, таинственным образом усиленный, когда он обращается к толпе. Энола тайком проскальзывает в дверь и садится рядом, и я вздрагиваю от ее появления.

– Он уже начал?

– Только что.

– Вы не обязаны тут со мной сидеть, – говорю я. – Могу и одна.

Она крутит носом.

– Именно здесь я и хочу быть.

Я в этом сомневаюсь, но продолжаю слушать.

– Тридцать семь лет назад я знал про Фаррона Бэнкса только то, что он был академиком, который читал слишком много книжек, сидя под солнцем на жаре. – Глубокий голос Вадора проникает сквозь стены. – Я знал это не потому, что мы были друзьями: мы просто были соседями. По-настоящему я впервые пообщался с Фарроном в день, когда упали бомбы. Хотя мы находились за много миль от первых взрывов, наши окна разбились, а стены содрогнулись и пошли трещинами. Мы с Энолой поняли, что надо бежать. Но когда сдавали задом с подъездной дорожки, по капоту нашей машины ударили чьи-то ладони. Я поднял глаза, и мы с Фарроном встретились взглядами. «Садись», – сказал я. И он сел к нам.

В толпе поднимается и стихает гул. Я сижу как вкопанная.

– Так и началось наше путешествие через то, что мы считали несомненным концом всего сущего, – продолжает Вадор. – Мы втроем ехали, пока могли ехать. Шли, пока могли идти. Спали и ели где только можно, пока даже это не стало невозможным. Мы почти потеряли надежду, когда поняли, что наши враги – мы до сих пор не знаем какие – разорили нас самым катастрофическим образом. Наши города были уничтожены, земля и вода отравлены их бомбами, повсюду царило насилие.

По нашим оценкам, в первый год в Республике погибло девяносто процентов населения, и пусть мы не можем этого доказать, с уверенностью заявляем, что мы не должны были выжить. В конце концов, я был всего лишь учителем. И не обладал навыками выживания в этом новом мире.

Но Фаррон, человек, который верил, что Создатель замыслил для нас не смерть, увидел однажды сон. Ему приснился город под названием Кингсленд. Там, где с одной стороны стояли горы, а с другой текла чистая река, и нам нужно было только идти на северо-запад. И мы пошли. Сражались за свою жизнь и голодали. Мы подбирали кого-то из вас по пути, а еще похоронили слишком многих. Но если бы не вера Фаррона в этот сон, я уверен: ни один человек в этом здании не смог бы наслаждаться жизнью так, как мы сегодня.

Мои руки впиваются в край сиденья.

– Мы нашли Кингсленд именно таким, каким Фаррон видел его во сне: нетронутым и незагрязненным бомбами. Безлюдным. Но прибытие было лишь началом этой новой главы. Пусть он никогда не брал в руки оружие, именно Фаррон отражал постоянные вторжения, организовав бывших солдат для защиты границы. Фаррон ни разу не посадил в землю семя, но он направлял фермеров и внедрял их знания в наше сельское хозяйство. Это дало нам торговлю как на импорт, так и на экспорт, для нужд нашего сообщества. Благодаря ему жизненно важным профессиям учат наставники, чтобы мы никогда не потеряли столь значимую науку. Видите ли, Фаррон стал великим лидером не потому, что умел делать все, а потому, что умел организовать знающих людей.

Великим лидером.

В моих мыслях вспыхивают образы. Тело Фаррона. Как он лежит животом вниз на крупе коня. Как пытается дышать. Как умирает у меня под руками.

– Обретение невредимого города в точности с предсказанием оказалось не единственным чудом. Шестнадцать семей-основателей, включая нас с Энолой, начали испытывать нечто… интересное. – По толпе прошел тихий гул смеха. – Мы стали называть это связью, а что это такое – награда Создателя за веру тем, кто пустился в невозможное путешествие, или, как многие из вас считают, изменения в нашей биологии под влиянием радиации… тут я не буду спорить. Неважно, как родилась эта связь: наши семьи обрели единство, и число наше стало расти и множиться.

Но связь не лишала людей их мнения. Фаррон сталкивался с постоянной критикой из-за того, что сделал наше сообщество взаимосвязанным. Люди должны были делиться едой, домами и богатствами. Мы должны были полагаться друг на друга, как родные. Возможно, самым спорным был подход Фаррона к нашей безопасности. Он настаивал на том, чтобы наших солдат хорошо обучали, но запрещал убивать и грабить без нужды, как делают наши враги.

У меня дергается спина. Ложь.

– А еще мы не должны были жить местью. Это была радикальная стратегия после того, что выпало на нашу долю вслед за взрывами. Однако этот подход себя оправдал.

В толпе поднимается ропот, и я вскакиваю на ноги, не в силах больше выносить, как из Фаррона делают человека. Прикрывают его порочность. Его преступления. О чем говорит Вадор? Что наши солдаты ошибались, предпочитая покончить с собой, нежели попасть в плен? Что мы бредим, считая, что кланам нужно объединиться или нас вырежут? Это все какая-то бессмыслица. Если не Кингсленд, то кто в ответе за наших искалеченных и убитых соклановцев и животных?