– Ты пошла к Вадору, чтобы освободить Тристана.

Ее тонкие губы сжимаются в мрачную улыбку.

– Я нашла солдата из Кингсленда и сделала то, что должна, ради своей дочери.

Это не все, что она сделала. Еще она пошла против отца – ради меня.

– Наверное, ты правда меня любишь.

Мама фыркает, а потом закрывает глаза, и ее лицо искажается под потоком немых слез. Плечи трясутся от плача.

Я тянусь к ней, как она тянулась ко мне вчера вечером, и она зарывается лицом мне в волосы.

– Спасибо.

Пусть я никогда не пойму ее выбор, но больше не буду сомневаться в ее любви.

В итоге я согреваюсь достаточно, чтобы задремать, а когда просыпаюсь, то слышу мамин голос: она говорит кому-то, что подождет снаружи. В пещере раздаются шаги, но я чувствую его еще до того, как вижу. Связь безо всяких усилий спиралью встает на место.

Он ложится рядом со мной, прижимаясь к боку. Меня обволакивает запах бальзамников, свежего мыла и самого Тристана, и лишь после того, как я сжимаю его в объятьях, я чувствую себя снова собой.

Цельной.

Мы обнимаем друг друга, не говоря ни слова. Больше всего меня успокаивает его облегчение, смывающее тревогу, которая снедала меня часами. Я его не потеряла.

Отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, я шепчу:

– Я скучала.

– Да?

Его губы растягиваются в кривой улыбке, от которой у меня заходится сердце. Потом он снова делает так, будто задевает тайное местечко в моем разуме. Я таю со вздохом.

Это он так меня отвлекает. Прежде чем я могу сформулировать связную мысль, он взывает к моим ранам от стрел и забирает себе.

Мои глаза резко открываются.

– Не надо.

Он напрягается.

– Ты не должен страдать, – говорю я.

Тристан хмурит брови.

– Но это не так работает. Мы делим болезнь. Мы делим здравие.

Его слова омывают меня утешающей волной, заворачивая в кокон обещания.

– И… – Тристан находит мою руку и сплетает наши пальцы, отчего у меня по руке бегут мурашки, – тебе должно стать как минимум на пятьдесят процентов лучше, чтобы вернуться домой.

Домой. Мои глаза закрываются, когда от этого слова меня накрывает восхитительным теплом.

А потом Тристан нежно, даже благоговейно приглашает жизнь обратно в каждый уголок моего тела и разума, и я его не останавливаю. Потому что, как сказала Энола, две нити, сплетенные вместе, всегда будут крепче, чем одна.

Эпилог

Эпилог

Полгода спустя.

Хэншо хмурится и отдает мне сумочку с антисептиками и болеутоляющими.

– Пусть медсестры не дают их, пока это не станет абсолютно не…

– Хорошо.

Он смотрит вдоль больничного коридора.

– Маковый экстракт нужно нормировать. Выдавать только на человека. Максимум четыре раза в день.

Конечно, я знала об этом годами, еще до знакомства с ним. Но через полгода обучения понимаю, что ему так проще – напоминать каждый раз.

– Поняла.

Его губы складываются в прямую линию.

– Может, мне стоит поехать.

Я прикусываю щеку, чтобы не рассмеяться.

– Вам будут рады.

Он выдавливает скупую улыбку, словно ждал моего предложения.

– Я возьму пальто.

Наполнив мою седельную сумку, мы минуем пропускной пункт у ограды, а потом едем на рабочий участок. Там трудится целая армия мужчин, разгребая камни, рубя и распиливая деревья. Несмотря на холодную осеннюю погоду, Сэмюэл весь в поту – он тащит на плече пару бревен.

Мы проезжаем мимо, пока я не ощущаю ленивое тепло связи, ведущее меня к Тристану. Я нахожу его склонившимся над раскладным столом: он изучает документы вместе с новоизбранным мэром Кингсленда. Вадор указывает на что-то в тексте, когда Тристан резко вскидывает голову. Наши взгляды встречаются.

– Ис, он здесь!

Я не готова к волне его ребяческого восторга. Он практически окрылен. И когда я смотрю ему за спину, на громадину-машину, то понимаю почему.

Тристан помогает мне спешиться и тянет за руку к двигателю его трамвая-транспортника. Он все еще находится на прицепе, который тащили семнадцать тягловых лошадей. Другие прицепы стоят рядком поблизости, нагруженные бревнами одинакового размера, которые сняли со старых путей.

– Это…

– Невероятно, – заканчивает Тристан. – Идем. Ты должна увидеть изнутри.

Он берет меня за бедра и поднимает в маленькую кабину. Стены сделаны из грязного черного металла, а окна покрыты сажей. На полу лежат лопата и куча темных камней.

– Он работает на пару, превращая тепловую энергию в механическую. Мы жжем уголь здесь, – он показывает на маленькое круглое отверстие в стене рядом с нами, – что нагревает воду в трубах позади, превращая ее в пар. Потом у нас есть пистоны…

Его энтузиазм проносится по моей коже, заставляя чувствовать себя живой. Просто потрясающе, насколько много он знает об этой реликвии старого мира. И сколько в нем страсти.

– А расширение угольной шахты почти завершено, – продолжает Тристан. – Скоро мы будем добывать больше того, что нужно для обогрева наших домов, и его можно будет использовать для трамвая или торговли. Может, мы даже начнем делать собственную сталь, а не добывать ее. Представляешь? Это может быть началом нашей собственной промышленной революции.

Я закусываю губу, смотря, как его красивое лицо просто светится, пока он все объясняет. Не понимаю почти ничего из того, что он говорит, но совершенно им очарована.

Тристан умолкает. Наклоняет голову с любопытным взглядом. А потом шагает ко мне и обнимает.

– Продолжай говорить со мной о трамваях, – шепчу я.

Он смеется.

– Вообще-то, я как раз подумал, что мне сейчас вообще не стоит разговаривать.

В наших животах одновременно вихрится жар, когда мои руки скользят на его крепкую грудь, а потом на затылок. Его губы прижимаются к моим, и я быстро углубляю поцелуй. Эта настойчивость заставляет Тристана таять, как медовые соты в огне, и он притягивает меня ближе.

– Почему так до… – В открытой двери появляется Хэншо. – А, понятно.

Он так и стоит, и Тристан нехотя ослабляет объятия, а потом упирается лбом мне в лоб.

– Ну, раз уж вы закончили… Поехали? – спрашивает Хэншо.

Через два часа конного хода мы прибываем в Ханук, где Каро кричит на каких-то солдат:

– Вы двое, по коням! Да, вы! Тут шесть ведер наполнить надо. Доверху, и чтобы не половинками! Хватит этой чуши.

Она поворачивается и замечает нас. Утыкает кулаки в узкие бедра.

– Приехали, – говорит она с натянутой усмешкой. Неприятно, но без грубости.

Я киваю. Не я придумала, чтобы ее, Аннетт и их сообщников выгнали из Кингсленда на пятнадцать месяцев. Этот приговор вынесли присяжные из их круга. Но моей идеей было дать им место в кланах – разумеется, с соблюдением условий вроде хорошего поведения. Они заслужили наказание за нападение на Энолу и меня, но потеря семей и домов уже достаточная кара – им не нужно умирать в лесу. Однако я решила привести их сюда не только ради благополучия. После восстания Джеральда осталось столько раненых, что помощь обученных медсестер пришлась кстати.

Вот только я не предвидела еще одну пользу.

– А теперь нам нужно пополнить поленницу. Персис и Руфус! – Каро щелкает пальцами, обращаясь к мужчинам, которые только что привязали лошадей у коновязи. – Не смотрите на меня так. У вас есть руки. Пользуйтесь.

Мы с Тристаном обмениваемся взглядами, и это все, что мы можем сделать, чтобы не рассмеяться. Кто бы мог подумать, что перемены в культуре Ханук начнутся с кого-то вроде Каро.

Тристан сжимает мои пальцы, когда мы приближаемся к новой больнице – пустому дому. Его неусыпная бдительность вернулась, ведь мы окружены клановыми. Свободная рука не сжата и готова схватиться за нож.

«Хочешь побыть одна с мамой? Я могу остаться снаружи и постеречь дверь. Недалеко».

Я колеблюсь.

Почти сразу же после возвращения в Кингсленд я связалась с Лиамом. Просто не могла жить, зная, что он считает меня мертвой, и было неправильно уйти от нашей дружбы и всего того, о чем мы мечтали ради кланов. Но мое возвращение было трудным. Порой я боялась за свою жизнь. После того как Лиам позволил мне анонимно распространять запрещенные книги, большую часть из них сожгли. Некоторых женщин даже наказали за чтение. Но когда я узнала, что Тарту, женщину из Мэска, избил ее муж и она может не выжить, то устроила так, чтобы ее доставили к Хэншо. Мы вместе провели операцию, останавливая кровотечение в селезенке, и она поправилась. Несмотря на то что ей дали возможность выбирать, оставаться ли в Кингсленде, она решила вернуться в кланы. После этого новости о ее выздоровлении быстро разошлись.

Как новый Сараф Лиам заслужил настоящее уважение клановых. Даже оставшиеся члены клана Мэска подчинились – не то чтобы у них был выбор. Членам кланов понравилась радикальная идея давать каждому право голоса в будущих решениях, и только горстка протестовала против отказа от традиции сжигать предателей.

Однако, когда люди узнали, что я жива, это поставило под сомнение лидерство Лиама. Начались волнения, чуть ли не очередное восстание. Лиам созвал всех на собрание и объяснил глубину преступлений отца и причины, почему я поступила так, как поступила. Это утихомирило некоторых, но не всех. Тогда Лиам издал указ, что меня нельзя трогать, иначе будут последствия в виде выселений, и я постепенно начала навещать кланы.

Это значит, что Тристан никогда не отходит далеко и всегда готов схватиться за нож или лук.