— Добро, — Хельги вздохнул чуть легче, а через миг подхватил мешки, да пошел к реке: не хотел оставлять Ньяла с Раской надолго.

Глава 19

Глава 19

— Мой торп на высоком берегу, — Ньял поднял руку. — С серого камня видно большое море. Ты видела море, Раска? Ты должна увидеть. Я могу показать. Хочешь, поедем со мной? Я отвезу товар в ваши Лихачи и вернусь за тобой.

Раска слушала пригожего северянина, но не сводила глаз с Хельги; тот стоял поодаль, прислонясь к борту, тревожил взором и, по всему было видно, злобился.

— Раска, — Ньял дергал уницу за рукав, — слушай меня. Почему ты смотришь в другую сторону?

— Прости уж, — она оглядела варяга. — День долгий был, непростой.

— Это я виноват. Темно совсем, тебе нужно спать. — Северянин обернулся к своему человеку: — Эй, Уве, дай шкуры нашей гостье!

Через малое время Раска улеглась, укрылась теплой скорой, прикрыла глаза, а сон не шел: думала о Хельги.

Тот, как назло, устроился неподалеку, положил руки под голову и смотрел в небо; малый огонек, какой не тушили на кнорре, красил лик Тихого, освещал нахмуренные его брови.

Раска повозилась под шкурой, повертелась, а послед и вовсе села, приглаживая волосы.

— Не спится? — прошептал Хельги. — Скучно без Ньяла? Так кликни его, вмиг прискачет.

Уница хотела осердится, но в думках было иное, вот его и высказала:

— Олег, давеча я слов тебе кинула, так…

— Кинула, то правда. И что? Обратно заберешь? — Хельги присел, повернулся к Раске и опалили взором.

— Не заберу, — насупилась, — но и повинюсь. Ты с той злобой всю живь бок о бок, разве ж я могу ее унять. Хочу, чтоб знал — о тебе тревожусь. С того и ругаюсь.

— Понял, чай, не дурень, — Тихий двинулся ближе, присел рядом с Раской. — Я ведь не токмо Олег Шелеп, я дружинный князя, а за мной три десятка воев из тех, кому Петел насолил. Помнишь ладью, какую спалили, когда шли к Новограду?

— Как не помнить? Страху натерпелась, — ворчала уница.

— Там вой был, Военег из Суров. Так он просил помстить за обиженных людишек. Уготовился заживо сгореть, но даже в тот миг, помнил про обездоленных. Думаешь, один я попался под руку Буеславу Петелу? Как бы не так. Он зверства повсюду творил, — Хельги задумался, но ненадолго: — Я тогда отпустил Военега, да сам не знал с чего. Потом разумел — за правду он. Тать, но не зверь, а промеж того, верный. Стоял за смутьяна Хороброго крепко и от зароков своих не отпирался, как иные в Новограде. Муж сильный, хоть и ворог Рюрику. Вот и я не забуду своей клятвы, сыщу Петела и прирежу. И не только с того, что кровник, но и с того, что тварь. Ты давеча сказала, что я детишек буду сиротить, так пойди и спроси у тех, кто уже лишился дома и родни через Буеслава, хотят ли они помщения? И не забудь о других, каких он только собрался погубить. Его, паскуду, остановить надобно. А кто, ежели не я?

Раска молчала, слов не могла найти, но чуяла, что Хельги твердо стоит на своем. Промеж того и слово держит не в пример иным.

— Чего молчишь? — Тихий ждал ответа.

— Ты вой, я — баба. Тебе оборонять, мне — тревожиться. Видно, не в свое дело я полезла. Зла не держи.

— Не в свое, — кивнул, — но рад, что полезла. Видно, дорог тебе, коли тревожишься. Да и через тебя разумел, что порешил верно, что помщу не токмо за Шелепов. Ну и Военегу спаси бо, вот уж не ведаю жив ли еще.

— Олег, в гневе ты страшен. Иной раз думаю, что мало тебя знаю, что не знакомец ты мне, а чужой. Будешь пугать, я в ответ орать стану!

— Эва как, — взглядом обжог, да крепко, — чужой, значит.

— Ты все потешничаешь, а сам-то не такой, иной, — оправдывалась.

— Ты все сварливишься, а сама-то не такая, иная, — отговорился.

Раска уж открыла рот ответить, да не успела, влез Ньял: подошел тихо и присел рядом с Хельги.

— О чем вы так много говорите? Мне интересно, я тоже хочу.

Уница глядела на парней: оба крепкие, высокие и пригожие; Ньял смотрел по-доброму, Хельги — горячо и тревожно. С того Раска чуть оробела, а послед испугалась.

— Устала. Спать буду, — проворчала не без злобы, да и улеглась.

Накинула теплую шкуру на голову и боле не разговаривала.

Утро встретила поздно: люди на кнорре проснулись, работу творили привычную. Хельги с Ньялом стояли на носу, говорили, да, видно, о плохом; Раска приметила нахмуренные брови Тихого и холодный взор Лабриса. С того заторопилась встать, умыться и переметать косы после ночи.

— Хей, — Ньял увидал ее первым, когда подошла ближе. — Я очень жду твоей каши, красивая Раска.

— Не захолодала? — подал голос Хельги. — К полудню будем дома.

Уница оглядела берег пологий, леса вдалеке, реку быструю. Приметила и облака в небе, и солнце пузатое. Любовалась явью не с того, что хотелось, а с того, что оробела перед пригожими парнями: смотрели неотрывно, непонятно и чудно.

— Хорошо, что так скоро. Посев-то я упустила, как бы не остаться без нови.

— Опомнилась, — рядом встал Ярун. — Хельги четвертого дня послал твой надел засеять. Ужель не обсказал?

Раска и вовсе потерялась, но ненадолго:

— Благо тебе, — молвила тихо. — И тебе, Ньял. Не оставили одну. Пойду каши варить, чай, оголодали за ночь.

Так до полудня и просуетилась. Да не то, чтоб дел много было, а то, что не хотела говорить ни с Ньялом, ни с Хельги; будто боялась чего, будто чуяла такое, какого не разумела.

В Новоград пришли по высокому солнцу, кинули сходни крепкие. Раска метнулась первой, словно хотела сбежать, но на берегу остановилась и обернулась на парней:

— Не забуду доброты вашей, помнить стану до самой смерти. Буду просить светлых богов за вас. Чем смогу, помогу завсегда, чего бы оно не стоило. Благо вам, — прижала руку к груди, показать хотела, что зарок от сердца дает.

— Раска, подожди, — Ньял двинулся за ней. — Я совсем скоро вернусь. Наверно, через семь дней. Ты испечешь мне кислого хлеба?

— Испеку, — улыбнулась. — И сухарей насушу. Ты любишь.

— Гляди, зубы не поломай, — Хельги глядел злобно.

— Я буду себя беречь, — ответил варяг. — Для красивой Раски.

Уница снова испугалась чего-то, потому и заторопилась: пошла по бережку и вскоре оказалась на краю торга, на той улице, какая вела к стогне, а дале — к ее домку.

— Раска, — Ярун настиг, пошел рядом, — быстроногая, не догнать. Ты будто бежишь куда. Парням в глаза глядеть не хочешь?

Уница и встала столбом, изумившись его словам.

— Что смотришь? Заморочила головы обоим, а теперь прячешься? Из-за тебя закусились, ужель не поняла? Схлестнулась плеть с топором.

В тот миг почудилось Раске, что гром грянул! Она поморгала, послед прижала руки к груди и качнулась к Яруну:

— Какая плеть? Ты чего сказал-то, не пойму? И топор приплел.

— Вон как, — парень почесал макушку. — Ты ж Хельги сызмальства знаешь, чай, обсказал про себя. Он же из Шелепов. А Ньяла прозвали — Лабрис.

— Ну? И чего? При чем тут плеть с топором? Да говори ты! — топала ногой в нетерпении.

— Так вятичи плеть шелепом называют, а варяги топор — лабрисом. Чудная ты, — смеялся Ярун. — Я тебе об чем говорю-то, о том что привабила* парней. Спорят из-за тебя.

— Какие вятичи? — лепетала.

— Так пращуры Хельги из болот*.

После тех слов Раска и вовсе разум обронила; пошла, будто слепица, едва не треснулась лбом о забор, какой попался на пути.

— Эх ты, — Ярун подскочил, взял за рукав. — Что с тобой? Отвести до дома?

— Сама я, спаси бо, — и ушла, оставив парня посреди дороги.

Как до подворья добралась — не помнила, все думала про плеть, про топор и про Яруновы слова. Верить в то не хотела, не могла:

— Закусились они, как же. Чай, девок-то получше меня видали. Зачем им вдова безродная.

— Расушка! — из ворот выскочила Улада: умытая, румяная. — Вернулась! Голубушка моя!

Обняла крепко, обвила руками.

— Уладушка, хорошая моя, — уница прижалась к подруге, будто опоры искала. — Как ты тут? Сыта ли? Не обидели?

— При нас была, — Малуша вышла, встала рядом. — Буянушка с нами ночевал. Ты не тревожься, все справно.

— Благо вам, благо, — Раска слезы не удержала. — Помогли сиротке, не бросили.

— А как же? Хельги сам просил тут побыть. Да и нам с мужем в радость. Уладушка ласковая, добрая. Прикипели к ней, — Малуша и сама прослезилась. — А Хельги-то где?

— Так это, — замялась Раска, зарумянилась, — друга провожает.

— Ньялку? Стало быть, вскоре явится, — Малуша заторопилась. — Буянушка! Домой идем!

Угрюмый мужик показался, оставил топор на крыльце и двинулся к жене.

— Мы тут столбушок поправили, приступки новые сотворили. Буян еще крышу навел над дровницей. Корову-то я отдала, пастух мало берет, по резане всего. Уладушка разочлась. Стадо водят на лужок за причалами, аккурат мимо торга. Ввечеру гонят по улицам, народец разбирает своих.

— Спаси бо, — Раска опомнилась, засуетилась. — Я мигом, погоди, Малуша.

Метнулась в дом, вынула из схрона ногату и обратно:

— Прими за труды. От сердца даю, — и протянула серебрушку доброй бабе.

— Да ну что ты, — отмахивалась.

— Прими, прошу. И приходи к нам запросто так. Всегда рады будем.

Малуша оглянулась на мужа, тот кивнул:

— Справно.

— И тебе благо, — баба взяла деньгу и спрятала за опояску. — Может, тебе еще чего сработать?

— Так и не отвечу сходу. Ежели что, я разочтусь.

С тем и проводила их.

Потом долго обсказывала Уладе про свои мытарства, а та слушала: то плакала, то смеялась, то за щеки хваталась. Так и проговорили до ночи, но и дел успели: постирались, корову подоили, репы напекли и поставили хлеба за утро.