— Л ю бая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь.

Раска подкинулась на лавке, огляделась, почуяв, что Тихий рядом. Вскочила, и как была — в рубахе, босая — бросилась на крыльцо. Никого не увидала, только куст у ворот качнулся, махнул ей ветками, а послед замер.

— Велес Премудрый, да что ж такое? Вразуми! Эдак вовсе межеумком стану! — выговаривала ночной темноте, прижимая руку к груди, унимая стрекотавшее сердечко.

А через миг услыхала:

— Думаешь много, а чуешь мало, — прошептала березка, какая росла у дороги. — Смешная ты, Раска Строк, но и горячая. Будет тебе счастье, не тревожься.

— Благо тебе, Лада Светлая, — улыбнулась Раска, оглядела деревце, обрадовалась чему-то и успокоилась.

Спала как дитё при ласковой матери — крепко и долго, а проснулась — сил прибыло. Умылась чисто, косы сметала крепко, рубаху вздела и опоясалась туго. Послед спроворила поутричать и накормила Уладу, румяную после сна.

— Расушка, возьми на торгу для меня берёсты, — попросила рыжуха.

— Возьму, милая, возьму, — уница собралась уж товар свой на лоток сложить, да не успела.

— Раска! — кричал с улицы щербатый сосед. — На торгу-то Хельги бьют! Ой, что творится! Он Ньялку побежал выручать, тот утресь по Волхову пришел, закусился с купцами изворскими!

— Бьют⁈ — взвилась и бросилась на крыльцо! — Как бьют⁈

— Как, как! До смерти! — Гостька припустил вниз по улице, а Раска, себя не помня, качнулась за ним!

Не бежала — летела! Обогнала щербатого, да ринулась туда, где народ сгрудился и откуда шли крики заполошные:

— Не тронь! Харю расцарапаю! — Истошный бабий крик летел по торжищу!

— Тресни его, Осьма! Ишь, понаехали, цены задрали! — Хриплый голос вторил бабьему визгу.

Раску внесло в толпу: пихалась, толкалась, осилила и выскочила туда, где стояли мужики. Кто кровь утирал рукавом, кто дышал тяжко, а кто и вовсе зубы выплевывал.

Уница заметалась взором по людишкам и увидала Хельги; тот отрывал рукав от рубахи, какой уж висел на одной нитице. Рядом стоял варяг, оправлял опояску, приглаживал растрепанные волоса.

Уница замерла, застыла столбушком, глядя, как Хельги оборачивается на нее: взор его вмиг согрел, а послед и вовсе обжог. Раска забыла как дышать; думки все из головы повылетели, остался лишь громкий стук сердца. Глядела на пригожего так, словно видела в первый раз. Все приметила: и брови вразлет, и складку меж ними, и потаенную улыбку. Хотелось раскинуть руки, как птица крыла, и броситься к нему. Себя не помня, шаг сделала, другой, увидала, как Хельги качнулся ей навстречу.

— Хей, Раска, — Ньял влез меж ними, улыбнулся. — Я торопился приехать к тебе. Помнишь, ты обещала мне испечь кислого хлеба?

— Здрав будь, — Раска опомнилась, стряхнула с себя морок сладкий. — Цел? Не подранили тебя?

— Я рад, что ты думаешь обо мне, — варяг склонился к ней, прошептал: — Я тоже о тебе думаю и тревожусь.

— Напрасно тревожишься, — Тихий подошел. — Жива, здорова. Румяная.

— Спаси бо на добром слове, Хельги, — Раска отвернулась, еще и косу за спину перекинула. — Рукав-то оторвали, пришить? Иль Влада расстарается?

Краем глаза заметила уница, как переглянулись Хельги с Ньялом: варяг брови поднял удиленно, а пригожий в ответ плечами пожал.

— Кто-нибудь да расстарается, — Тихий ответил недобро. — Идем, нет ли? Чего в толпе-то стоять?

— Не по пути нам. Мне вон туда, — ткнула наугад.

— А мой хлеб как же? — Ньял глаза распахнул, будто дитя обиженное.

— Спеку, — кивнула уница. — Тем днем принесу. Ладью твою знаю, сыщу.

— Я сам могу…

— Идем, друже, — Хельги обнял варяга за плечи. — Сколь дней не виделись. Посидим, поговорим.

И потащил Ньяла за собой.

Раска все глядела им вослед и, правду сказать, любовалась Хельги: высокий, статный, крепкий. Послед улыбнулась хитро:

— Влада, говоришь? А на меня-то глядел горячо, едва искрами не сыпал.

Высказала и повеселела, будто камень с плеч уронила. Домой шла, отрадилась, все разуметь не могла, отчего не замечала неба синего, цветков лазоревых да улыбчивых людишек.

От автора:

Березка — символами богини Лады являются лебедь, берёза и звезда. Лада — дарящая нам любовь, красоту, семейное согласие, торжество жизни и благополучие.

Глава 22

Глава 22

— Хельги, ты стал совсем хитрый! — смеялся Ньял.

— Эва как! — Тихий уселся на лавку у влазни, оправляя на себе чистую рубаху. — А раньше дурнем был?

— Это я был дураком и не замечал в тебе коварства. Зачем ты увел меня от Раски?

— Попариться, квасу хлебнуть, отдышаться. Ты гость мой, так чего ж мне бросать тебя на торгу? — Хельги удивлялся потешно, мол, от сердца, а не от хитрости.

— Раска все равно придет ко мне завтра, — Ньял выпрямился гордо. — И я буду есть хлеб, который она испечет для меня. Для меня, Хельги, а не для тебя.

— Лишь бы впрок пошло. Жуй, не подавись, — глумился Тихий.

— Почему ты такой веселый? — варяг прищурился недоверчиво.

— А надо печалиться?

— Ты был печальный, пока не пришла Раска. Ты был злой, ты дрался и хотел крови. Почему теперь улыбаешься? — допытывался северянин.

— Ньял, отлезь, — смеялся Хельги. — Тебе не угодишь. Злюсь — плохо, веселюсь — тоже.

Врал Тихий и не морщился! Увидал Раску на торгу и разумел: за него тревожилась. С того у Хельги в голове смешалось, а на сердце просветлело: надеждой окрылило, сил прибыло. Такого посула от судьбы Хельги не ждал, но принял его и духом окреп. Сидел, говорил с Ньялом, а думками был вовсе не на лавке у своей влазни, а там, где Раска. Чуял, что ворохнулась к нему, потому и смахнул с себя тоску-печаль, а если уж правду говорить — сама истаяла.

— Ты слышишь меня? — Ньял дергал за рукав. — Очнись, я говорю о важном деле.

— А?

— Хельги, в Лихачах я слышал о Буеславе Петеле. Он был там в начале весны, а потом увел свою ватагу. Никто не знал куда, а мне повезло найти. Мы шли между двух проток, и я видел с реки много конных. Но и это еще не все. Позже мы встретили две ладьи, на них люди с оружием. Спросишь, с чего я взял, что это ладьи Петела? Я говорил с Толстым Свеном, он вез товар в Огниково из Бобров, вот он и видел, как ладьи подошли к конным, и слышал имя Буеслава Петела. А Свену я верю, как себе. Ты понимаешь, что это значит?

Тихий вздрогнул:

— Чего ж молчал?

— Не успел. Только сошли с кнорра, и сразу же попали в драку. Нас бы сильно побили, но ты подоспел вовремя. Спасибо, друг. Так что ты будешь делать, Хельги? Мне остаться в Новограде?

— Ньял, ужель пришло мое время?

— Я уверен, что твое время пришло.

— Конные где были? Не там ли, где Волхов изгибается подковой? У соснового островка две протоки, и одна обмелела?

— Верно.

— Места глухие, а рядом веси, в каких можно снеди найти. Буеславова ватага издыхает, иначе не встали бы там. Волка ноги кормят, а Петел порешил осесть. Оголодали тати, жирка нагулять захотели. Ништо, пойду к полусотнику, просить о подмоге. Пока Буеславка тихо сидит, дружина не тронется с места. А он хитрый, он залёг, чует, что не в силах. Ньял, правый ты, пришло мое время. Он там надолго: дождется нови, пограбит и уйдет. Мыслю, что может и ватагу разогнать, а мне этого не надобно. Лови их потом, ищи ветра в поле.

— Ты хочешь убить их всех? — Ньял пригладил густую бороду.

— Друже, хочу, чтоб боле не ходили по словенским землям, детей не сиротили, людишек не грабили, — Хельги взором посуровел. — Я искал его в Посухах, а он ушел к Огникову. И сколь на своем пути крови пролил, неведомо.

— Ты его остановишь, я знаю. Могу пойти с тобой, только мне нужно до Лопани. Ты подождешь меня?

Тихий кивнул и замолчал. Не с того, что слов не нашел, а потому, что вспомнил о Раске: впервой опасался Хельги сложить голову в сече, и все через окаянную уницу. Не хотел оставлять ясноглазую, не желал уйти за мост до срока.

— Ньял, дело у меня есть, — Тихий поднялся с лавки, опоясался.

— Ты собрался к ней? — варяг прищурился ревниво.

— Нет, — Хельги покачал головой. — Дождешься меня?

— Я пойду с тобой. Уве ждет. Мы возьмем товар и утром уйдем. Сразу после того, как я увижусь с Раской.

Медлить не стали: надели поршни, оправились и вышли вон с подворья.

Доро́гой молчали: Ньял поглядывал на Хельги, а тот смотрел вперед себя, не замечая друга. У стогны близ торга, распрощались, пообещав увидеться завтрашним днем.

Тихий свернул в проулок, торопливо миновал улицу, а послед шагнул в рощу, где за высокими деревами виднелось древнее капище.

— К добру ли, к худу ли? — спрашивал, да сам не разумел у кого.

Добрался до истукана Златоусого, а там уж встал и заглянул в глаза деревянному идолу:

— Перун, благо тебе. Не оставил меня на воинском пути, сил подарил, живь мою сберег. Но нынче пришел не удали просить, а защиты. Чую, вскоре рати быть. Того долго ждал, да ты и сам ведаешь. Но ныне все поменялось: Раску отыскал. И как оставить ее? Кто защитит, кто укроет от беды? Звяга, Ярун, Осьма, все со мной пойдут. Верные люди, мои десятки — тоже. Буян? Так не вой он, горшечник. Ньяла просить сберечь ее? Но и тот со мной увяжется, подмогой станет. Прошу тебя, Могучий, не оставь вящей заботой. Дорога она мне. Разве смогу ратиться, если думки о ней, да не отрадные, а тревожные. Я зарок исполню, такова моя воинская доля, но и ты разочтись со мной за кровавую жатву. Не за себя прошу, о ней радею. Скажешь, что сама себя оборонит? Своим богам требы положит? Так ведь уная совсем, руки тонкие, нежные, сама тростинка. А ну как обидят? Погибнет, так и я жить не стану. Шагну за ней, куда б ни ушла. Оборони, защити, инако двоих за мост отправишь.