Тепло, которое она излучала, стало моим любимым способом согреться.

Изнутри скорее, чем снаружи.

Прошло порядочно времени, прежде чем я нашла что-то дельное, чтобы продолжить разговор. Не то чтобы я не привыкла молчать рядом с ним, но я хотела понять причину, заставлявшую его вести себя так.

— Почему оно тебе не нравится?

— Не знаю, я никогда не интересовался ночным небом настолько пристально. Оно просто черное. Только черное. А меня всегда тянуло к свету — возможно, потому что я знаю: это то, что никогда не сможет мне принадлежать.

я продолжала сверлить его взглядом. — Возможно, потому что ты чувствуешь, что не заслуживаешь его, этот свет. Мы всегда бежим от вещей, которых, как нам кажется, не заслуживаем.

— Возможно. Факт остается фактом: я навеки останусь тьмой, я в этом уверен.

Я перевела взгляд с него на небо, с особым вниманием рассматривая самую темную его часть — ту, где не было ни единого слабого проблеска звезд. Оно было черным, и только черным, как он и говорил.

— Ты уверен в этом только потому, что не способен увидеть, сколько красоты таится и в самой тьме. Красота есть во всем, уверяю тебя. Нам просто нужно научиться её находить.

— Прости, но я в упор не понимаю, что может быть красивого в ночи и вообще в чем-то настолько темном, что кажется, будто смотришь в абсолютную пустоту.

— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.

Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.

Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.

— Знаешь, мне тоже было трудно принять себя такой, какая я есть. Я не принимала ту часть тьмы, что была во мне и что резко контрастировала со светом на противоположной стороне. Я чувствовала себя расколотой надвое, не принимала то, что я — единство двух столь противоположных вещей. Когда я познакомилась с Эразмом, я еще не научилась это принимать, и тогда он начал постоянно повторять мне одну вещь, которая в итоге сумела меня изменить, — пробормотала я, игнорируя боль, которую почувствовала, говоря о нем.

Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.