Он вздыхает.

— Как я могу отказать, когда вы так справедливы и рассудительны? Вернитесь лучше к своему дурашливому состоянию. Гораздо труднее оставаться сердитым, когда вы в таком настроении.

— Ага, значит, вы всё-таки злились.

— Был занят, а не злился. Идёмте же. Я объясню суть дела по дороге.

Глава Вторая

Мне нужно сменить рабочую одежду. Когда я только попала сюда, я думала, что это униформа. Теперь я знаю, что в эту эпоху стандартной формы для домашней прислуги ещё не существовало, так что на мне просто один из двух нарядов, выданных Айлой. И дело тут не столько в эстетике, сколько в возможности обеспечить нас рабочей одеждой, не заставляя покупать её на свои гроши.

В моё время переодевание заняло бы пять минут. Здесь смело умножайте на три, и это при условии, что я не снимаю сорочку, корсет, лиф, нижние юбки, чулки и панталоны. Сейчас эпоха каркасных кринолинов, но к горничным это не относится, и я предпочитаю слои нижних юбок, в основном потому, что так теплее. Июнь в Эдинбурге — совсем не то, что я называю жарким летом, особенно когда дует ветер, а дует он здесь постоянно.

Корсет не так ужасен, как я ожидала, но к нему нужно привыкнуть, особенно если ты привыкла легко нагибаться. Я затягиваю его настолько слабо, насколько позволяют платья Катрионы. Сегодня я надеваю уличные ботинки ещё наверху. Затем затягиваю корсет под выходное платье, задача не из легких без помощи Алисы. Когда я начинаю дышать через раз, значит, пора надевать юбки.

Наконец, я облачаюсь в самое эффектное выходное платье Катрионы: шерстяной сатин цвета винного осадка, вычищенный до блеска. Даже в этом нарядном — и явно подержанном — платье я не очень-то тяну на потаскушку. Катриона не была скромницей, но её викторианское воспитание в семье среднего достатка не позволяло ей подчеркивать свои достоинства до неприличия. А может, дело было не в воспитании, а в характере. Выставить декольте, чтобы отвлечь мужчину — это одно, но она не хотела, чтобы кто-то решил, будто может купить пару часов — или даже минут — её времени.

У Катрионы нет косметики, и я не уверена, что она вообще есть у кого-то в этом доме. Это не современный мир, где мы так привыкли видеть женщин с мейкапом, что, стоит мне выйти «с голым лицом», как люди начинают спрашивать, почему я такая уставшая. Айла не красится. Другие варианты — Алиса, двенадцатилетняя горничная, и миссис Уоллес. У Алисы точно ничего нет, а рыться в комнате миссис Уоллес я точно не стану.

Я надеваю перчатки и слегка поправляю платье, чтобы оно выглядело чуть более вызывающие, что по сути означает лишь перераспределение ткани в и без того глубоком вырезе. Затем укладываю медово-золотистые волосы Катрионы, выпустив побольше завитых прядей. Впрочем, продавать образ придется в основном за счет подачи.

Когда я выхожу, Грей уже ждет в карете. Я останавливаюсь поздороваться с Саймоном, нашим конюхом и кучером. Было бы эффективнее просто махнуть рукой на ходу, но махать — как я усвоила на собственном горьком опыте — здесь ещё не принято. Поэтому я обхожу карету, чтобы быстро поздороваться, а затем, подхватив длинные юбки, забираюсь внутрь и сажусь напротив Грея.

Эта карета — часть его бизнеса. Это не катафалк (я его видела: застекленный экипаж, чтобы люди могли видеть труп внутри. Шучу. Чтобы они видели гроб, в котором предположительно лежит труп). Эта карета служит для перевозки скорбящих родственников, а значит, она абсолютно черная, без металла и каких-либо украшений. Грей сказал бы, что использовать её как личный экипаж — чистая практичность, но она также идеально соответствует его стилю: простому и утилитарному.

Оказавшись внутри, я расправляю юбки на кожаном сиденье. Карета трогается, и я выглядываю в окно. Конюшня расположена в мьюзах — это участки земли за рядами особняков. Интересная планировка, похожая на те районы в больших городах, где гаражи выходят на дорогу с тыльной стороны. Представляю, как в современном мире эти постройки переделали в жилые дома, цена которых наверняка в разы превышает мой уровень дохода.

Конец июня, чудесный теплый вечер; благодаря северным широтам всё еще почти светло. Сейчас около десяти, но выглядит как разгар летнего вечера: жители наслаждаются садами и прогуливаются по дорогам, отправляясь в гости к друзьям.

Грей живет в Новом городе с его великолепными особняками, широкими дорогами и цветущими садами. О, на улицах всё еще полно дерьма, но будьте уверены, по большей части оно лошадиное, если это может служить утешением. И хотя воздух пропах угольным дымом, это не та густая пелена, что душит Старый город.

Именно в Старый город мы и направляемся. Веками он и был всем Эдинбургом. Как столица Шотландии — с замком, где когда-то жили короли и королевы, — это город-крепость, окруженный стеной. Когда население выросло, богачи сделали то, что делают всегда: бросили переполненный и грязный центр на растерзание менее удачливым слоям населения.

В случае с Эдинбургом это означало строительство за пределами стены. Так родился Новый город. О, в Старом городе есть и приличные части, где живут рабочие и мелкие буржуа. Но есть и элементы с таким уровнем нищеты, который трудно себе вообразить.

Когда мы начинаем подъем по Маунду в сторону Старого города, я поглядываю на Грея. Он смотрит в окно, погруженный в мысли, которые крутятся в его голове с молниеносной скоростью. Как бы мне ни не хотелось его перебивать, я уже знаю: сам он из этого транса не выйдет.

— Вы обещали рассказать мне об этом деле, — напоминаю я.

Ему требуется секунда, чтобы переключиться. Затем он кивает.

— Недавно в городе произошло две смерти от отравления.

— Точно. Видела в газетах. — Я осекаюсь. — Погодите. Это то самое дело, о котором вы не хотите рассказывать Айле? Своей сестре-химику?

— Я сказал, что мы временно её не привлекаем. Конечно, позже мы это сделаем, так как нам может понадобиться её помощь. Проблема в том, что сейчас мы подозреваем наличие «ядовитой сети».

— Ядовитая сеть? — Мои глаза расширяются. — Скажите мне, что это правда: изящные кольца с потайными отделениями для яда, чтобы травить врагов и неудобных любовников. Я тоже так хочу. В смысле, кольцо. А не любовника.

Грей качает головой.

— Таких вещей не существует.

— Колец с ядом? Или неудобных любовников?

— Есть мода на кольца с маленькими отделениями, в которых женщины якобы носят яд. На самом деле в них хранят таблетки, духи или памятные вещицы. Да, я уверен, некоторые дамы покупают их исключительно ради ореола таинственности и налета скандальности, но я имел в виду не такие кольца.

— А какие же тогда?..

— Сеть женщин, которые убивают своих близких с помощью другой женщины, снабжающей их ядом.

— Типа книжного клуба, только вместо книг они делятся отравой. — Я многозначительно поигрываю бровями. — И рецептами убийства.

Он вздыхает, но в этом вздохе слышна нотка снисхождения. Теперь, когда он знает мою историю, он начинает привыкать к моему современному языку и чувству юмора.

— Ладно, — говорю я. — Убийство — не повод для смеха. Но, учитывая то, что я успела повидать у некоторых викторианских мужей, я бы не стала винить их жен за то, что они подсыпают немного мышьяка в чай. То же самое касается некоторых викторианских отцов. И, возможно, некоторых викторианских братьев. — Я вскидываю руки. — Присутствующих это не касается. Но вы понимаете, о чем я. Если женщины в это время находятся в тюрьме, то ключи от неё чаще всего держат их родственники-мужчины.

— Не стану отрицать. Я бы сказал, что в Шотландии ситуация обстоит лучше, но понимаю, что «лучше» — понятие относительное.

В Шотландии не действует ковертюра — норма общего права, согласно которой после замужества всё, от денег женщины до её базовых прав, переходит под контроль мужа. Супружеская пара юридически считается одним лицом, и это лицо — муж.

Я продолжаю:

— Значит, теория «ядовитой сети» такова: женщины, желающие избавиться от неудобного члена семьи, находят другую женщину, которая продает им яд. А когда они спроваживают муженька на тот свет, какая-нибудь знакомая говорит: «О, повезло же тебе, дорогая», — и убийца дает ей адрес отравительницы.

— Верно.

Я смотрю в окно кареты, давая себе время подумать. Мы добираемся до вершины Маунда. Даже в такой поздний час дети снуют по поручениям, отчаянно пытаясь заработать несколько монет, пока солнце не зашло. Мельком замечаю девочку в дверном проеме. Ей не больше двенадцати, и когда карета проезжает мимо, она задирает юбку — приглашение для богатого джентльмена в таком роскошном экипаже.

По обе стороны узкой дороги взмывают ввысь тенементы. Некоторые достигают десяти этажей, и чем выше — тем хуже условия жизни. Я видела достаточно на нижних этажах, чтобы не быть уверенной, что смогу вынести то, что творится наверху. От того, что я наблюдаю сейчас, даже мне хочется втянуть голову в плечи и притвориться, будто я ничего не вижу.

Я кошусь на Грея, он тоже смотрит в окно. Он всё видит. Даже когда ему не хочется, он видит и чувствует.

Он указывает на окно.

— Вон там жили первая жертва и его предполагаемая убийца — жена, — говорит Грей. — После его смерти она получила выплату от похоронной кассы.