Его золотейшество окружил себя бесценными дочерями, которые славили доброту отца, не подозревая, что их растят на убой. Лита отмахнулась от объяснений Корвина как от глупой выдумки, она просто не могла уложить это в своей хорошенькой голове.

– Три гимна во славу солнца, – деловито сообщила Лита, сидя на крыльце и настраивая лютню, – а потом ты рассказываешь, как и зачем попал во дворец.

Она погуляла по башне, придирчиво слушая акустику в комнатах, и в итоге Корвин вытащил ее во двор, заверив, что петь лучше всего под открытым небом. Но она устроилась на ступеньках под небольшим козырьком. Лита до сих пор как будто боялась простора: втягивала голову в плечи, поглядывала наверх, словно ей было некомфортно без потолка, – как птичка, проведшая всю жизнь в золотой клетке, а теперь не знающая, что ей делать со свободой.

Но Корвин не слишком переживал – надо лишь время, и подрезанные крылья вновь отрастут. В последнее время куда больше его страшила мысль, что прекрасная гостья, оправившись, улетит восвояси.

Он развел костер и улегся прямо на траву, заложив руки за голову и приготовившись слушать. Но девушка не спешила, тщательно настраивая инструмент. Клара заявила, что потратила все монеты на эту плошку со струнами, но Корвин не сомневался – врет.

– Там, во дворце, ты попросила мою жизнь в подарок, – вспомнил он.

– Это традиция, – охотно откликнулась Лита. – Каждой бесценной дочери наш дорогой отец дарит подарок перед тем, как она уезжает в храм.

– Какая щедрость, – ехидно произнес Корвин.

– Чтоб ты знал, отец, помимо твоей жизни, подарил мне еще и великолепное жемчужное ожерелье, – пылко ответила Лита. – Правда, его у меня отобрали.

Она склонилась над лютней, щипая струну и прислушиваясь к звуку, и наконец осталась довольна.

– Гимн во славу солнца, что согревает нашу жизнь, – торжественно объявила Лита. – Немного странно петь ночью…

– Нормально, – заверил Корвин. – Даже наоборот – логично. Чтобы солнце услышало и снова взошло.

Иногда Лита бывала довольно стеснительной, но петь совсем не смущалась, будто ей это было в привычку. Ее нежный голос лился как мягкий шелк, но Корвин толком не вслушивался в слова, впитывая ощущения целиком: девушка, огонь, звезды… Лучше бы она согласилась на поцелуй, конечно, но и так неплохо. Тем более он и сам собирался рассказать ей о том, что привело его во дворец.

Просто однажды Корвин-привратник решил открыть дверь для себя.

Отец после смерти матери обернулся в птицу и улетел, оставив его одного. Все вороны улетают – за море, в далекую птичью страну, отец говорил – это точно магнит: ты просто понимаешь – пора. Но тяга появляется лишь тогда, когда здесь, в мире людей, тебя ничего больше не держит.