— Охренеть, — выдавил Марк, вскакивая на ноги одним резким движением. Его шутливость испарилась, лицо стало острым, сосредоточенным. — Похоже, нашей лесной хозяйке категорически не понравилось, что ты флиртовала с её мужем через магический перископ. Ревнивая тварь.

Я уже открыла рот, чтобы вылить на него всю накопившуюся ярость, но первый корень, самый толстый и быстрый, рванулся к моим ногам со змеиной стремительностью.

Я не думала. Тело среагировало само. Голубые искры, которые до этого лишь подрагивали на коже, вспыхнули ослепительным снопом. Я не направляла их — они вырвались, как чистейший рефлекс отторжения, и рассекли воздух, словно лезвия. Корень, коснувшийся искр, не просто отдернулся. Он почернел, обуглился и рассыпался в мелкую, дымящуюся пыль.

Но следом, из всех щелей, из-под пола, из самых стен, полезли другие. Десять. Двадцать. Бесконечное шевелящееся море.

— Ты там как, сестренка, справишься с этой… ботанической атакой? — Марк отпрыгнул в сторону, ловко пригнувшись под веткой, которая пронеслась над его головой, пытаясь схватить. — Или мне уже начинать писать прощальное письмо?

— А у тебя есть план получше, чем стоять и остроумничать?! — крикнула я, посылая еще один сноп искр, который выжег в наступающей стене из корней небольшую брешь. Но она тут же начала зарастать.

— Бежать — это план? — предложил он, отрубая ножом (откуда он его взял?!) тонкую, цепкую лозу, пытавшуюся обвить его лодыжку.

Бежать. Да. Я рванулась к тому месту, где еще секунду назад была дверь. Но дверь исчезла. На ее месте зияла пасть из переплетенных, шипящих ветвей, из которых сочилась липкая, темная смола, пахнущая гнилью и медвяным ядом. Она дышала на нас горячим, зловонным воздухом.

— Назад! — рявкнул Марк и схватил меня за руку, с силой оттаскивая к центру комнаты, подальше от стен.

Но мы опоздали. Потолок над нами с громким треском вздыбился. Бревна, державшие крышу, изогнулись, как спицы зонтика на ветру, а потом с оглушительным грохотом начали рушиться. Мы отскочили в последний момент, уворачиваясь от падающих обломков и клубков сухой, ядовитой соломы.

И оказались в ловушке. В центре рушащегося строения, которое теперь совсем не походило на избушку. Это был живой, дышащий, злой организм. Кольцо из черных корней, острых ветвей и листьев с краями, похожими на зазубренные лезвия, медленно, неотвратимо сжималось вокруг нас. Воздух стал густым, почти непрозрачным, сладковато-приторным и ядовитым. Он обжигал легкие.

Марк стоял ко мне спиной, его нож блестел в скудном свете, что еще пробивался сквозь руины. Он был готов. Всегда готов.

Я развернула ладони к надвигающейся стене растительной смерти. Внутри все было тихо. Ни страха, ни паники. Только ледяная пустота и в ней — раскаленный шар чистой, необузданной силы. Она наполняла меня, переливаясь через край, готовая к выплеску. К последнему удару. К тотальному уничтожению.

— Ну что, братец, — произнесла я, и мой голос прозвучал странно спокойно в этом аду. — Похоже, дипломатия не сработала. Остается только один вариант — сжечь этот чертов, ревнивый лес до тла. Вместе со всем, что в нем есть.

Марк бросил на меня быстрый взгляд через плечо. На его испачканном сажей и кровью лице расплылась ухмылка. Та самая, бесшабашная, почти радостная, что бывала у него перед самой отчаянной дракой. Он ловко перевернул нож в руке, приняв боевую стойку.

— Наконец-то, — сказал он, — интересное предложение. Давай устроим им праздник огня. Жаль только, выпить нечего.

Первая волна магии вырвалась из моих ладоней не искрами, а целым голубым, ревущим вихрем. Он ударил в стену из корней с такой силой, что воздух затрещал. Древесина не горела — она взрывалась, превращаясь в мельчайшую, дымящуюся пыль, как сгоревшая на раскаленной сковороде бумага. Едкий, терпкий запах гари и смолы мгновенно заполнил пространство, перебивая сладковатую вонь.

— Неплохо для старта! — крикнул Марк где-то справа. Я краем глаза увидела, как он перекатился под аркой из острых, как хирургические скальпели, листьев. Его нож, короткий и верткий, вспорол один из самых толстых корней, ползущих по стене. Из разреза хлынула не сок, а густая, черная, мерзко пахнущая жижа. Она шипела, попадая на древесину, оставляя дымящиеся язвы.

Но лес лишь на секунду отпрянул. Он не сдавался. Он приходил в ярость.

Пол под ногами не просто вздыбился. Он ожил. Гнилые доски скрутились, выгнулись, превратившись в десятки когтистых, деревянных лап. Они впились в мои лодыжки, в икры с силой капкана. Острая, глубокая боль пронзила ноги. Я вскрикнула — не от страха, от ярости — и ответила.

Новый шквал пламени вырвался из меня. Но теперь оно было не голубым. Оно стало ослепительно-белым, раскаленным, как сердцевина солнца в самый знойный полдень. Свет был таким ярким, что на миг ослепил даже меня. Лапы-доски не просто обуглились — они испарились, оставив после себя лишь два обожженных, дымящихся отпечатка на моей коже и головокружительный запах озона и пепла.

И тогда лес взвыл.

Не метафорически, не просто заскрипели бревна. Нет. Раздался протяжный, многослойный, дребезжащий стон. Он исходил отовсюду: из стен, из пола, из самого воздуха. Это был звук, как будто сотни древних стволов одновременно скрипели под невыносимой тяжестью, ломались, но продолжали жить. Звук чистой, бессознательной, растительной агонии.

— Он чертовски живой! — заорал Марк, с силой отрубая упругое, похожее на щупальце, ответвление, которое тянулось прямо к его горлу. — И он в ярости!

— Спасибо, капитан очевидность, я бы не догадалась! — рявкнула я в ответ, но мой сарказм утонул в грохоте.

Потолок, который уже висел на волоске, не выдержал. Массивные бревна, перевитые черными лозами, с оглушительным ревом обрушились на нас. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я вскинула руки вверх, даже не целясь. Магия вырвалась из меня не атакой, а сплошным, выпуклым щитом из того же белого пламени. Бревна ударились о него и зависли в воздухе, объятые огнем, но не падая. Каждая мышца в моем теле напряглась до предела, в висках застучало. Щит дрожал.

— СЕЙЧАС! — закричал Марк.

Мига хватило. Он, пригнувшись, рванул к тому месту, где раньше было заколоченное окно. Теперь там зияла дыра, обрамленная полыхающими в моем щите балками. Он схватил меня за руку и с силой, на которую я бы не подумала, что у него хватит после всего, дернул за собой.

— ПРЫГАЕМ!

Мы вылетели из пылающего, ревущего чрева избушки прямиком в ночной кошмар.

Но это был уже не тот лес, где мы скрывались раньше.

Это был ад, оживший в форме деревьев. Они шагали. Их корни, толстые и скользкие, с мокрым, хлюпающим звуком выдергивались из почвы, оставляя за собой зияющие черные ямы, и переставлялись, как ноги гигантских насекомых. Ветви сплетались в подобия рук с длинными, сучковатыми пальцами. А на стволах, в узорах коры и сращении листьев, появлялись лица. Пустые, без глазниц, с впадинами вместо носов. Но с ртами. Ртами, полными тонких, острых, как иглы дикобраза, шипов, которые клацали в такт нашему бегу.

— Боги… — выдохнула я, застыв на мгновение перед этим шевелящимся, скрипящим легионом.

— Не гляди, беги, черт возьми! — Марк толкнул меня в спину, и мы рванули в единственное видимое пространство — узкий, извивающийся проход между двумя особенно огромными, движущимися дубами.

Но лес дышал нам в спину. Тропинка, по которой мы мчались, зарастала за нами с той же скоростью. Стебли колючего папоротника хватались за ноги, как удавы. Кора на бегущих рядом деревьях шептала — не слова, а шипящие, полные древней злобы проклятия, которые впивались в сознание.

Я обернулась на бегу. Глаза застилали слезы от дыма, ярости и боли. Подняла обожженные, все еще пылающие изнутри руки.

И отпустила.

Я отпустила всё. Весь сдерживаемый гнев, всю накопленную за эти дни в плену магию, всю боль, страх и отчаяние. Я не направляла удар. Я просто разомкнула плотину внутри себя.

Магия вырвалась не потоком, а взрывом. Бело-голубая спираль чистого огня развернулась вокруг нас, как крылья феникса из ада. Она неслась вперед, круша, испепеляя все на своем пути. Деревья не горели — они рассыпались в пепел, не успя даже загореться. Игольчатые рты застывали в беззвучном крике и таяли. Листва испарялась с шипением. На несколько долгих, выстраданных секунд воцарилась оглушительная, благословенная тишина, нарушаемая только треском угасающего пламени и нашим тяжелым дыханием. За нами лежала широкая, дымящаяся черная полоса выжженной земли, усеянная пеплом. Пустота в самом сердце живого леса.

На мгновение, всего на одно безумное мгновение, я подумала, что это сработало.

Потом — Земля под ногами не просто дрогнула. Она завибрировала, затряслась, как в лихорадке. И из черной, выжженной почвы, из-под пепла, полезли…

Кости.

Старые, почерневшие от времени, скрепленные остатками высохших связок. Ребра, позвонки, тазовые кости. Не в анатомическом порядке, а в хаотичной, кошмарной куче. И черепа. Десятки черепов. Они поворачивались пустыми глазницами, скрипя челюстями, полными земли.

Марк, стоявший ко мне спиной, замер, глядя на один из черепов, который медленно, с механической точностью, повернулся к нему.

— Охренеть, — прошептал он, и в его голосе впервые за все это время прозвучал не страх, а что-то вроде благоговейного ужаса. — Кажется, мы разозлили не просто лес, сестренка.