Холодная полоса страха, острее любой боли, пронзила мой гнев.

— А что тогда?! — выкрикнула я, отступая шаг, мои пылающие руки снова поднялись в защитной стойке.

Череп, на который смотрел Марк, раскрыл свою нижнюю челюсть. Скрип кости по кости был ужасающе громким в наступившей тишине.

И он засмеялся.

Это не был человеческий смех. Это было сухое, дребезжащее, безумное клацанье, эхо которого разносилось по выжженной поляне, подхватываемое другими черепами. Оно не несло веселья. Оно несло обещание. Обещание конца, гораздо более древнего и окончательного, чем простая смерть от когтей или яда.

Глава 28 "Костяной карнавал"

Глава 28 "Костяной карнавал"

Череп засмеялся — звук был похож на скрежет старых замков, на лязг перемалываемых камней. Дребезжащий, скрипучий, неживой смех, от которого мурашки не просто побежали, а проскакали галопом по всей спине, цепляясь ледяными когтями.

И из черной, тронутой огнем земли полезли остальные. Не просто кости — части. Руки с длинными, заостренными фалангами, похожими на кинжалы. Реберные клетки, зияющие, как клетки. Позвоночники, извивающиеся червями. Все это хаотично тянулось друг к другу, сплетаясь, скрепляясь не сухожилиями, а теми самыми черными, живыми корнями, сочащимися ядовитой смолой. Получались уродливые, шаткие подобия скелетов, движущиеся с пугающей, не соответствующей хрупкости материала, скоростью.

— Ну конечно, — прокричала я, пятясь назад, плечом к плечу с Марком. — Потому что просто живых, ходячих деревьев и корней-щупалец было мало! Теперь еще и археологический кошмар! Полный набор для сумасшедшего друида!

Первый скелет — собранный из лошадиных ребер и человеческих рук — рванулся к нам. Его пальцы-кинжалы свистели в воздухе, рассекая его с шипением. Я пригнулась, чувствуя, как измученная, но не сломленная магия отвечает на зов, пульсируя в жилах жаркой волной, и выпустила сноп пламени. Кости обуглились, почернели и рассыпались. Но не успел пепел осесть на землю, как черные корни уже сновали среди обломков, с лязгом и хрустом собирая костяного солдата заново.

— Они не умирают! — выкрикнул Марк, отпрыгивая от удара скрюченной, собранной из позвонков «плети». Его нож блеснул в отблесках моего пламени, отсекая череп у очередного создания. Череп откатился, но корни тут же потащили его обратно к телу. — Они просто перегруппировываются!

— Сюрприз-сюрприз! — я рванула его за рукав, уворачиваясь от скелета, пытавшегося схватить меня за горло длинными костлявыми пальцами. Наши спины почти соприкасались. — Может, у тебя в запасе есть план, гениальнее, чем рубить их на куски, которые потом снова собираются? Что-нибудь из арсенала великих воинов?

— Бежать — это всегда план! — рявкнул он, парируя удар костяного «меча», отлитого из сросшихся берцовых костей.

— БЕЖАТЬ КУДА?! — заорала я, и в голосе прозвучало отчаяние.

Мы обернулись, спинами друг к другу. Картина была апокалиптической. Лес — живой, злой — плотным кольцом сжимался вокруг нашей маленькой выжженной поляны. Деревья смеялись своими игольчатыми ртами, скрипели, раскачивались. Кости ползли из-под земли, как бесконечная армия. А небо… небо над головой стало непроницаемо черным. Не ночным — сажевым, плотным, будто его затянули бархатной пеленой, поглощающей все светы и звезды.

И вдруг — ГРОМ.

Настоящий. Не предгрозовой раскат, а глухой, всесокрушающий удар, от которого содрогнулась земля и воздух. Он пришел не сверху, а будто из самого сердца мира.

Черное небо над нами разорвалось. Не молнией — это было слишком банально. Его разорвала полоса чистого, слепящего, невыносимого света. Абсолютного и безжалостного. И в тот же миг этот свет, сгустившись в раскаленный шар, ударил в землю прямо перед нами, в самую гущу наступающих костяных полчищ.

Взрыв был не огненным, а световым. Звука не последовало — только оглушительная тишина и ослепляющая белизна. Кости, попавшие в эпицентр, не рассыпались. Они… вскрикнули. Да, именно так — пронзительный, множественный визг, полный боли и ужаса, прорезал тишину. И испарились. Не в пепел, а в ничто. Исчезли, оставив после себя лишь чистый, стерильный участок почвы.

Деревья по краям поляны замерли. Их движения стали резкими, отрывистыми, похожими на испуг. Игольчатые рты сомкнулись. Шепот умолк.

А потом…

Тишина. Абсолютная. Гробовая. Ни скрипа ветвей, ни шелеста листьев, ни клацанья костей. Даже наше собственное дыхание казалось кощунственно громким.

— Ну вот, — пробормотала я, озираясь по сторонам, щурясь от боли в глазах после вспышки. — Теперь стало совсем не по себе. Это было… чересчур.

Марк стоял, напряженно сглотнув. Его нож был все еще наготове, но рука слегка дрожала.

— Может… это был знак? — прошептал он. — Свыше. Или отсюда, из этого места. «Хватит».

— Знак чего? «Бегите, пока живы»? Или «пожалуйста, прекратите этот бардак, вы мешаете старшему лешему спать»?

— Или «хватит шутить, ситуация, по-моему, и так достаточно серьёзная», — парировал он, но шутка прозвучала натянуто.

— Ни за что, — я покачала головой, но больше для виду. Внутри все похолодело.

И тогда пространство вокруг нас, еще хранящее тепло от светового удара, начало заволакиваться. Не дымом. Туманом. Но не обычным, а густым, молочным, холодным. Он стелился по земле, наползал на остатки костей и обожженные пни, скрывая все дальше чем на вытянутую руку. И отовсюду — спереди, сзади, сверху, снизу — послышался смех. Тот же, что у черепа, но умноженный на сотни голосов. Он был не громким, но разносился со всех сторон одновременно, создавая жуткое ощущение, что мы стоим в центре хора злобных духов.

— О, — сухо сказал Марк, поворачиваясь на месте, пытаясь определить источник. — Теперь у нас еще и призрачный хор поддержки. Для полноты картины не хватает только оркестра.

— Может, они просто аплодируют нашему неминуемому и, надо признать, эпичному поражению? — предположила я, вглядываясь в белую пелену. — Зал наполнен, билеты проданы, пора начинать финальный акт.

— Или репетируют какую-нибудь жуткую оперу. «Смерть в тумане». В трех действиях с балетом скелетов.

— Ты представляешь, если они сейчас начнут… петь? — спросила я, и меня передернуло.

— Лучше не представлять. Мой слух и так пострадал от твоих воплей.

Смех в тумане стал громче, отчетливее. Он перестал быть просто смехом. Он распался на сотни отдельных, визгливых, истеричных хохоточков, которые переплетались в один оглушительный, безумный хохот. Он бил по нервам, как молотком.

— Ладно, — вздохнула я, стиснув зубы. — Если это призрачный хор, то я требую возврата денег за билеты. Качество звука отвратительное, а сюжет — предсказуем.

— Ты вообще покупала билеты в этот ад? — удивился Марк, не отрывая взгляда от клубящейся белизны.

— Нет! Но это не значит, что я согласна на такой низкопробный, бесплатный концерт! Должны же быть какие-то стандарты!

Земля под ногами снова затряслась, на этот раз не от удара, а от чего-то тяжелого, приближающегося. Туман впереди нас заколыхался, расступился.

И из него выползло Оно.

Сначала показались глаза. Не две. Десяток. Маленьких, горящих грязно-желтым, как гнилой фосфор, огоньком. Потом — масса. Громадная, аморфная, покрытая слизью, которая стекала с нее и шипела, попадая на землю. Из этого тела торчали не руки и ноги, а десятки длинных, гибких щупалец. Одни были толстыми, как стволы молодых деревьев, другие — тонкими и цепкими, как лианы. На концах некоторых щупалец зияли круглые, беззубые присоски, на других — острые, костяные шипы.

— А это что за милашка?! — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул.

— Похоже, — выдавил Марк, медленно отступая, — это… дирижёр. Пришел навести порядок в хоре. И, судя по всему, он не в настроении для караоке.

— О, отлично! — я попыталась вложить в голос прежнюю дерзость, но получилось слабо. — Теперь у нас полноценное, сбалансированное по жанрам шоу! Хор, балет из скелетов и теперь — солирующее чудовище!

Одно из щупалец, тонкое и быстрое, как хлыст, хлестнуло по земле между нами. Оно оставило после себя не борозду, а дымящуюся, оплавленную полосу. Смех вокруг стал оглушительным, визгливым, полным торжествующего злорадства.

— Может, они всей этой вакханалией просто пытаются вежливо намекнуть, что мы тут лишние? — крикнул Марк, уворачиваясь от обломка камня, который подхватило и швырнуло в нас другое щупальце.

— Ну, если это так, то их методы коммуникации, мягко говоря, нуждаются в доработке! Следовало бы начать с таблички «Посторонним вход воспрещен»!

Дирижёр сделал шаг вперед. Земля ахнула под его тяжестью. Я рванула Марка за руку.

— БЕЖИМ!

Мы бросились наутек, туда, где туман был чуть реже, а желтые глаза не сверлили нас в спину.

— КУДА БЕЖИМ?! — орал Марк, спотыкаясь о корни, которые снова начали шевелиться.

— ТУДА, ГДЕ НЕТ ГИГАНТСКИХ СЛИЗНЕЙ С ЩУПАЛЬЦАМИ! — рявкнула я в ответ, проклиная все на свете.

— ЭТО САМЫЙ ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН ЗА СЕГОДНЯ!

— СПАСИБО, Я СТАРАЛАСЬ!

А смех, этот проклятый, безумный хохот, все звучал вокруг, нарастая, обволакивая, будто сама тьма, сама суть этого места издевалась над нашей жалкой попыткой спастись. Он вгрызался в уши, в мозг, пытаясь сломить последние остатки воли.

Но, черт возьми. Если уж погибать в этой дьявольской оперетте — то хотя бы не с воплем ужаса, а с последним, отчаянно-наглым словом на устах.