А потом — ЗВОН.

Единый, чистый, бесконечно длящийся звон миллиона разбитых зеркал, который прозвучал… и растворился.

Алианна рассыпалась. Не на тысячи осколков, а на миллионы сверкающих пылинок, которые тут же, извиваясь, испарились в лучах уцелевших канделябров, как последний вздох.

В наступившей тишине я услышала только свист в ушах, стук собственного сердца и чье-то сдавленное рыдание в толпе. И шаги.

Тяжелые, быстрые, уверенные.

Эдрик стоял передо мной. Его парадный камзол был порван, лицо в царапинах, руки в крови (чужой? его? моей?). Он был прекрасен в своем неистовстве. И в его глазах бушевала целая буря: ярость, от которой сжималось сердце, боль, от которой перехватывало дыхание, и…

— ГДЕ ТЫ ПРОПАДАЛА ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ?! — он не кричал. Он рычал. И схватил меня за плечи так, будто хотел и притянуть, и встряхнуть, и никогда больше не отпускать.

Боль от раны дернулась, и я вздрогнула. Его хватка тут же смягчилась, но глаза не сдавались.

Я устало, по-дурацки улыбнулась, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя слабость и легкую тошноту.

— В зеркале. Сидела, смотрела сериал про тебя и мою злобную двойню. Сюжет предсказуем, антураж — ничего, главный герой местами сильно тупил. Долгая история.

Он что-то прорычал — неразборчивое, горловое — и притянул меня к себе. И мир, этот огромный, шумный, опасный мир, сузился до круга его рук, до ритма его дыхания, смешанного с моим, до запаха его кожи, дыма и крови.

— Я так и знал, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Знаешь, как я знал? Потому что она… она никогда не ругалась, когда я путал травы в ее чае. А ты бы прибила меня к стене этим самым чайником.

И он поцеловал меня. Не как принц из сказки, а как человек, только что вернувший себе половину души — грубо, отчаянно и без тени сомнения.

Где-то рядом Марк, сидя на полу среди руин десертного стола и доедая уцелевший эклер, громко застонал:

— Ну вот. Апофеоз. Теперь они оба будут невыносимы. Он — с его «я-знал-что-ты-настоящая» драмой, она — с ее «я-только-что-разорвала-зеркальную-реальность» закидонами. Мне потребуется личный винный погреб, чтобы это пережить.

Но его голос утонул в нарастающем, неловком, а потом все более уверенном громе аплодисментов. Гости, придворные, даже некоторые стражи, опомнившись от шока, хлопали. Сначала из вежливости, потом из благодарности за спасение от теневого кошмара, а потом и просто потому, что стали свидетелями самого эпичного, абсурдного и счастливого скандала за всю многовековую историю королевства. Фламандский посол лил в себя шампанское прямо из горлышка, энергично кивая.

А я?

Я обняла Эдрика за шею, углубила поцелуй, игнорируя боль, хаос вокруг и ироничный взгляд Марка. Потому что наконец-то, после долгой тьмы, бесконечных отражений и лжи…

Я победила. Не только ее.

Я победила сомнение. И вернулась домой.

Глава 47 "И жили они долго и...СЧАСТЛИВО"

Глава 47 "И жили они долго и...СЧАСТЛИВО"

Лунный свет струился по мраморным колоннам веранды, смешиваясь с золотым светом фонарей и создавая на плитке причудливый узор, похожий на карту неизведанных земель. Я сидела на перилах, болтая ногами, которые все еще дрожали от адреналиновой дрожи, а Эдрик стоял рядом, наливая в два хрустальных бокала вино цвета ночи.

— Итак, — я протянула руку за бокалом, — признавайся честно. Ты

действительно

думал все эти три недели, что это была я? Я-то думала, ты хоть чуть-чуть умнее.

Он нахмурился, на мгновение погрузившись в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, были ему не очень приятны:

— Ты имеешь в виду ту, что не спорила со мной три недели подряд, не устраивала скандалов на советах, когда я предлагал что-то идиотски благородное, и смотрела на меня, как голодный кот на кувшин сливок? Да еще и с этим… приторным сиянием в глазах?

— О! — я прижала руку к груди с преувеличенным драматизмом. — То есть тебе, получается,

не хватало

моих скандалов? Моих ультиматумов? Моей привычки прятать твои официальные мантии, когда ты опять собирался надеть самую неудобную?

— Ужасно не хватало, — он сделал глоток вина, но я поймала ту самую, крадущуюся улыбку в уголках его губ — ту, что появлялась только в самые неподходящие моменты. — Я начал подозревать, что ты серьезно больна. Или что меня подменили.

— Подменили! Вот это уже ближе к истине, — я фыркнула. — А когда я прикинулась этой тихоней-горничной и пришла убирать твои покои? Ты же должен был что-то почувствовать? Хоть мурашки по спине? Прозрение свыше?

Он замер. Бокал в его руке остановился на полпути ко рту.

— Лаванда.

— …что?

— Ты всегда пахнешь лавандой, — он повернулся ко мне, и лунный свет поймал его профиль, делая глаза почти серебряными, а линию скул — резкой, как у горного пика. — Даже когда измажешься в пыли библиотечных архивов, даже когда пахнешь дымом и порохом после тренировок со стражей… и даже когда пытаешься спрятаться под видом невзрачной горничной в платье на три размера больше. Запах прячется в волосах. В складках одежды. Он… ты.

Я почувствовала, как предательское тепло разливается по щекам. Чертова лаванда. Я всегда считала это своей маленькой слабостью, а не опознавательным знаком.

— И что, это всё? Ты опознал свою невесту по запаху, как гончая дичь? Очень романтично. Прямо балладу слагай.

— Нет, — он сделал шаг ближе, и пространство между нами стало ощутимо теплее. — Ты всегда смотришь на меня так, будто я только что сказал что-то невероятно, вопиюще глупое. Как будто я объявил, что земля плоская, а солнце вращается вокруг моей короны.

— Потому что ты часто говоришь глупости! Особенно когда речь заходит о твоем «королевском долге» в ущерб всему остальному!

— А она… — он поморщился, будто от неприятного вкуса, — смотрела, как будто я каждое утро читаю ей поэмы о восходе солнца. Без иронии. Без этого твоего… выжидающего прищура. Это было лестно первые два дня. Потом стало жутковато.

Я расхохоталась, и смех сорвался с губ звонко и неудержимо, растворяясь в ночном воздухе:

— Бедный, бедный Эдрик. Ты так страдал в обществе идеальной, кроткой принцессы. Должно быть, адские муки.

— Самые что ни на есть, — он снова сократил дистанцию, теперь между нами оставалось лишь несколько дюймов — ровно столько, чтобы чувствовать исходящее от него тепло. — Представь же мое облегчение, когда на балу, посреди всей этой вычурной мишуры, появилась девушка в черном платье, с взлохмаченными волосами, диким взглядом и явным намерением разнести пол-зала вместе с моей лже-невестой. Сердце екнуло от радости. Наконец-то, подумал я. Нормальный, предсказуемый хаос.

— О, так ты обрадовался? — я приподняла бровь. — Твоему идеальному балу, твоим важным гостям, твоему политическому союзу пришел конец, а ты обрадовался?

— Как сумасшедший, — его голос стал низким, почти шепотом. — Лучшего подарка я и представить не мог.

Я наклонила голову, изучая его лицо:

— А если бы это оказалась все же я? Та самая. Тихая, послушная, влюбленно вздыхающая. И пришла бы сказать, что передумала, что готова быть идеальной королевой…

— Я бы заподозрил худшее, — он отхлебнул вина, не отрывая от меня взгляда.

— Например?

— Что ты меня все-таки отравила. Или что это предсмертный бред. Или что ты собралась завоевывать королевство методом тотальной покорности, что, признайся, было бы гениально и совершенно в твоем стиле.

Я фыркнула и отхлебнула из своего бокала. Вино было терпким, с нотками спелых гранатов и темного шоколада.

Его любимое.

— Ну что ж… Справедливо.

Тишина опустилась между нами, но она была не неловкой, а насыщенной, живой. Ее заполняли треск цикад в придворных розах, далекие, приглушенные звуки музыки из зала (оркестр, кажется, решил, что лучше всего сейчас подойдет что-то бравурное и победоносное) и мерный стук моего сердца, который, казалось, звучал непозволительно громко.

— Алиса… — его голос внезапно утратил всю иронию и стал серьезным, даже хрипловатым.

— М-м? — я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Если ты снова… если ты когда-нибудь снова исчезнешь. Неважно, в зеркало, в подземелье или просто решишь удрать, потому что я опять надумал что-то благородное и идиотское…

Я подняла руку и прикоснулась пальцами к его губам, останавливая поток слов. Кожа под подушечками пальцев была мягкой, но упругой.

— Тогда ищи самую дерзкую, неуправляемую горничную в королевстве. Ту, что ругается с королями на повышенных тонах, стирает твое любимое белье с какой-то непонятной едкой травой и постоянно попадается под ноги в самое неподходящее время.

Он схватил мою руку и притянул меня так резко и так близко, что бокал выскользнул у меня из расслабленных пальцев и разбился о каменную плитку с мелодичным, почти печальным звоном.

— Лучше, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим, пахнущим вином и ночным воздухом, — просто останься. Навсегда. И продолжай все это делать. Ругайся. Прячь мантии. Ломай мои планы. Будь… будь собой.

И прежде чем я успела выдать что-нибудь едкое, умное или хотя бы связное, он поцеловал меня.

Это был не поцелуй на балу — тот был спасением, триумфом, взрывом. Этот был… возвращением домой. Глубоким, неторопливым, исследующим. Без зеркал между нами, без масок, без необходимости что-то доказывать кому бы то ни было. Только его губы на моих, чуть шершавые от ветра, с послевкусием граната и обещания.