Время остановилось. Мы смотрели друг на друга в густой, пыльной тишине гардеробной.

— Вы… — прошептала она, и голос ее дрогнул не от страха, а от потрясения. — Леди Алиса? Но как… Та, в зале…

Я не думала. Движение было инстинктивным. Я рванулась к ней, схватила за руку и резко втянула внутрь, захлопнув дверь. Прижала ее к стене, зажав ладонью рот. В глазах Лилианы не было ужаса — только лихорадочный, вопрошающий блеск.

— Один звук, — прошипела я, глядя ей прямо в зрачки, — и тебе конец. Поняла?

Она быстро кивнула. Я медленно отпустила ее.

— Она не я, — выдохнула Лилиана прежде, чем я успела что-то сказать. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по грубой ткани платья. — Я знала. Чувствовала. Она… Она слишком правильная. Слишком холодная. Она никогда не рассмеется над шуткой лакея. Никогда не спросит, как поживает моя мать. И король… — она запнулась, — …король смотрит на нее, будто ждет, что она вот-вот испарится.

В ее словах была такая горечь и такая уверенность, что у меня внутри что-то дрогнуло. Это была не просто служанка. Это была союзница, уже давно заметившая фальшь.

— Мне нужно платье, — сказала я тихо, отступая на шаг. — То самое. Свадебное.

Лилиана покачала головой, и на ее лице отразилось искреннее сожаление.

— Его нет. Она приказала сжечь все ваши старые вещи вчера вечером. Говорила, что «прошлое должно остаться в прошлом».

Мир снова поплыл перед глазами. Тупик. Но Лилиана уже оглядывала комнату, ее умный взгляд выискивал что-то.

— Но… — она прикусила губу, — …есть другое. То, что вы спрятали тогда. После побега. Помните? Вы сказали, что оно «хуже греха, но слишком красиво, чтобы выбрасывать».

Память ударила, как молния. Черное бархатное платье. Дерзкое, соблазнительное, купленное мной втайне от всех и спрятанное на самый крайний случай. Платье-протест. Платье-побег.

— Ты знаешь, где оно? — голос мой сорвался на шепот.

Вместо ответа Лилиана отодвинула тяжелый гобелен на стене, за которым скрывалась неприметная панель. Ловким движением она нажала на нее, и та отъехала в сторону, открывая узкую нишу. Оттуда она извлекла аккуратный сверток, завернутый в холст.

Развернув его, она показала мне платье. Черный бархат поглощал слабый свет, а серебряная вышивка по краям мерцала, как звезды в безлунную ночь. Оно было таким, каким я его помнила: вызывающим, невероятно неуместным для двора и совершенно, абсолютно моим.

— Вы говорили, что оно «как ваша душа — темное, но с блестками», — улыбнулась Лилиана, и в ее улыбке была не только ностальгия, но и острая, живая надежда.

Я взяла платье. Ткань была прохладной и невероятно дорогой на ощупь.

— Ты… ты сохранила его. Все это время.

— Я сохранила многое, — таинственно ответила она, вытаскивая из складок своего платья маленький флакон. — Ваши духи. Смесь лаванды и черного перца. Помните, как его величество морщился, когда вы проходили мимо? Говорил, что это «аромат мятежного духа».

Я взяла флакон, и знакомый, острый, пьянящий запах ударил в нос, вызвав целый рой воспоминаний. Он ненавидел этот запах. И всегда замечал.

— Зачем? — спросила я, глядя на нее. — Зачем ты это делаешь? Рискуешь всем.

Лилиана пожала плечами, но в ее глазах горела решимость.

— Потому что та, что там, наверху — не моя госпожа. Моя госпожа могла быть колючей, вспыльчивой и невыносимой, но она никогда не была фальшивой. И она никогда не смотрела на меня, как на мебель. — Она сделала паузу. — И потом… я ставлю на вас. Всегда ставлю на дерзких.

Внезапно снаружи донеслись шаги и приглушенные голоса. Время истекло.

— Быстро! — Лилиана толкнула меня к потайному ходу, ведущему из гардеробной. — Одевайтесь там, в старой кладовой за восточной галереей. Там никто не бывает. Прием уже начался. У вас есть, может быть, полчаса.

Я сунула платье и флакон под мышку, одним движением обняла Лилиану — крепко, по-настоящему.

— Если у меня получится, ты получишь все, о чем только можешь мечтать.

— Если не получится, — она хмыкнула, но в голосе слышалась дрожь, — я, скорее всего, умру первой как сообщница. Так что… постарайтесь.

Я кивнула и юркнула в темноту потайного хода, оставляя за собой верную служанку и запах лаванды с перцем, который теперь пах не просто воспоминаниями, а обещанием грядущего шторма.

Глава 45 "Тень в потайном коридоре"

Глава 45 "Тень в потайном коридоре"

Потайной коридор был не просто узким — он был тесным дыханием самого замка, пропахшим пылью веков, сыростью и тишиной. Я знала каждый его изгиб, каждую неровность под ногами, каждую скрипучую половицу, на которую нельзя было наступать. Когда-то эти ходы были моей личной картой свободы, возможностью ускользнуть от придворного церемониала, от взглядов, от самой себя. Теперь я кралась по ним, как призрак по чужим снам, преследуя призрак собственной жизни, украденной и выставленной напоказ.

Сердце колотилось не просто бешено — оно било тревогу, гулкий, настойчивый барабанный бой, отдававшийся в висках и заглушавший даже тишину. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, казавшимся мне оглушительным. Я подошла к месту, где за тяжелым, потертым гобеленом с выцветшей сценой охоты скрывалась потайная решетка. Она вела не куда-нибудь, а в его личные покои. В самое сердце крепости, которую я пыталась отвоевать.

Сделав глубокий, беззвучный вдох, я прижала ладонь к грубой шерсти гобелена и медленно, на миллиметр, отодвинула его в сторону, создав узкую щель.

И замерла.

Он был там. Эдрик.

Не король на троне, не полководец перед картой, не судья на совете. Просто человек в час, когда с него спадают доспехи власти. Он стоял спиной почти ко мне, перед огромным, темным зеркалом в массивной раме, затягивая шнуровку на спине простого, но безупречно сшитого камзола из темно-серого бархата. Работа была кропотливой, и он делал ее сам, без помощи камердинера. Лунный свет, холодный и беспристрастный, лился сквозь высокие стрельчатые окна, заливая его фигуру серебристым, почти призрачным сиянием. Он казался высеченным из лунного камня — резкий профиль, сильные линии плеч, напряженные мышцы спины, проступающие под тонкой тканью рубашки.

Он был… не просто красив. Он был воплощением силы, сдержанной и опасной. Великолепие его было того же рода, что и у заснеженной горной вершины или у обнаженного клинка перед боем — завораживающим и смертоносным.

Нет, Алиса, не сейчас. Соберись. Ты здесь не для того, чтобы глазеть.

Но разум был бессилен против этого зрелища. Я не могла отвести взгляд. Видела, как под его пальцами туго затягиваются шнурки, как играют мышцы на его предплечьях. Его волосы, всегда такие аккуратные, сейчас были темны и слегка растрепаны, одна прядь упала на лоб — будто он снова, в который раз, провел бессонную ночь, ворочаясь в своих мыслях. А его лицо в отражении зеркала… Оно было закрытым, но не спокойным. В уголках глаз залегли тени усталости, губы были плотно сжаты. И глаза…

Он поднял взгляд от своей работы и встретился с собственным отражением. И в этот миг мне показалось — нет, я почувствовала — что его взгляд, темный и пронзительный, скользнул не по стеклу, а сквозь него. Прямо в щель. Прямо на меня, застывшую в темноте.

Он не может меня видеть. Это невозможно. Решетка скрыта, я в полной тьме. Это паранойя, игра света и тени, мое собственное воображение, разгоряченное страхом и… чем-то еще.

Но что-то в этом взгляде, в этой внезапной, мимолетной остановке, заставило меня затаить дыхание. Воздух в легких застыл, превратившись в лед. Казалось, он не просто смотрит, а ощущает. Присутствие. Нарушение в привычном порядке его одиноких приготовлений.

— Ваше величество? — раздался голос из-за двери, резкий и почтительный, разрушив хрупкое напряжение.

Эдрик вздрогнул, словно его выдернули из глубокого, подводного течения мыслей. Он медленно отвел взгляд от зеркала.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел капитан королевской стражи, человек с честным, усталым лицом и прямой спиной.

— Все готово к приему, ваше величество. Гости начинают собираться в Большом зале.

— Хорошо, — Эдрик кивнул, но его голос звучал отстраненно, глухо, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. Он повернулся от зеркала, и теперь я видела его в профиль, освещенного косыми лучами луны.

— Ваше величество… — капитан заколебался, что было для него несвойственно. — Вы… выглядите уставшим. Не прикажете ли отложить…

— Нет, — ответил Эдрик резко, почти отрывисто. Потом, смягчив тон, добавил: — Благодарю за заботу, капитан. Это не усталость. Просто… мысли.

Он снова повернулся к окну, его профиль четко и резко вырисовывался на фоне бархатно-черного, усыпанного звездами неба. Он казался одиноким маяком в ночи.

— Мне снились сны, капитан. Последние ночи. Странные сны.

Капитан почтительно промолчал, давая королю говорить.

— О чем, ваше величество, если не секрет? — спросил он наконец, тихо.

Эдрик задумался. Его пальцы, лежавшие на подоконнике, медленно сжались в кулак, костяшки побелели.

— О том, что я потерял что-то… важное. Что-то, чего даже не осознавал, пока это не исчезло. — Он сделал паузу, и в тишине комнаты его слова повисли, тяжелые и значимые. — Как эхо в пустой комнате. Как знакомый запах, который уже не вернуть. Ощущение… что часть мира сдвинулась с места, а я даже не заметил, когда.