— Ох и кто это ко мне пожаловал, ох и кто старого побеспокоил. Спать-храпеть не дала, красна девица, а я было уж сон смотрел.

Несмеяна на то молвила, в ножки хозяину кланялась.

— Не серчай, хозяин любезный, токмо я в лесу заблудилася, приюти меня хоть на одну ноченьку.

— И чего на ночь глядя шастают? — проворчал старик неприветливо. — И кормить-то гостей нечем мне, да и спать-положить совсем некуда.

— Благодарствую, милый дедушка, токмо не надобно мне угощения. Лишь ковш воды попрошу испить, дома-то вода как редька горька. А спать на сундук уложи меня да укрыться дай рогожею.

Усмехнулся дед, показалося, да не разглядела Несмеяна. Вверх по лестнице старик затопал, а вернулся с ковшом студёной воды. И не горькою, и не сладкою, а так, вовсе безвкусною. Ничего не сказала царевна, всё до донышка выпила и спасибо сказала дедушке.

Уложил старик царевну в горнице, как просила, укрыл рогожею. И ушёл к себе почивать опять. А Несмеяна руку под голову подложила, глаза прикрыла да и в сон провалилась. И не ведала, у кого она спит, кто хозяин терема расписного.

Глава 3

Глава 3

Гостья спала-почивала, а хозяин терема над нею стоял, на неё глядел да свечой светил. Долгонько он людей не видывал, долгонько гостей не слыхивал. Токмо слуги его лесные приходят в неделю три раза. Но то нечисть лесная, волшебная, а вечор явилась девица. Красавица неописанная и вдобавок неприхотливая — малому радуется, за хлеб-соль не пеняет.

Даже жалко её в лес отпускать, охота расспросить любезно, узнать, какие в мире диковинки, как живут-поживают люди добрые. Вздохнул хозяин, наклонился, прикрыл получше гостью рогожею. От того прикосновения лёгкого вскинулась красна девица, глаза открыла да вскрикнула.

— Не кричи ты, гостья моя любезная, не враг я тебе, не пужайся. Я и есть хозяин терему, а стариковский облик обманкой был.

Разозлилась девица красная, губы поджала алые да велела правду сказывать, ничего от неё не утаивать.

— Ты себя-то в зерцале видывал? Был старик, стал добрый молодец, а глаза твои лазоревые васильками глядят, лукавые.

— Ты прости уж, гостья милая, но не мог я тебе явиться такой. Не пошла бы ты ночевать ко мне, испужалась бы, в лесу сгинула. А места тут дикие, гиблые, одной бродить ночью опасливо.

— Ну уж ладно, — смягчилась девица, косой встряхнула шелковою. — Коли сам просишь прощения, так и мне обижаться не велено. Токмо обещай мне, хозяин, что не станешь боле обманывать.

Кивнул головой добрый молодец — рассказ повёл бесхитростный.

— Видала ль ты, девица, на крыше головы змеиные, страхолюдные? То не просто терема украшение, то прадеда прадед мой грозный.

Замолчал хозяин, ответа ждал, на гостю с сомнением глядючи. А она не испужалася, очи метнули молнии.

— Так, стало быть, я тебя ищу, это ты чудо-юдо страшное. Из-за тебя царство тридевятое чахнет, как росток без дождика.

— Подожди-ка ты, красна девица, что-то никак не пойму тебя. При чём царство тридевятое, почто меня вините, отшельника? Живу, никого не трогаю, токмо скучаю, тоскую всё.

Качнула головой девица, руки на груди сложила, долго смотрела на чудо-юдище. А потом как давай его бранить, словесами сыпать дерзостными.

— Скучаешь, чудо-юдо поганое? Скучаешь, нечисть лесная, тёмная? А у нас в тридевятом пшеница не растёт, колос зерном не наливается, а вода в реке как редька горька. Почто так над людьми издеваешься, почто их голодом моришь?

Чудо-юдо стоит, на гостью глядит, слушает, изумляется. За что ему такое осуждение, за что такое поношение?

— Погоди-ка, гостья нежданная, расскажи всё толком, понять не могу. Не ходил я в царстве тридевятое и не знаю, что там за жители. Да и ты кто, девица красная, не знаю я и не ведаю.

— Что ж, давай, чудо-юдо, знакомиться, — вздохнула девица красная. — Зовут меня все Несмеяною, я царевна царства тридевятого. Правит им царь Феодор, мой батюшка, а матушка моя Прасковия вот ужо шестой год нас покинула. А как тебя звать-величать, чудо-юдище окаянное?

— Было, конечно, имечко, да за давностью лет забылося. А и выспросить, как зовут меня, лет сто как больше некого. Слуги же мои верные хозяином зовут меня, а путники запоздалые — чудищем поганым.

Голову набок склонила девица, ровно ложь в глазах высматривая, а потом тихо молвила, так-то ласково да с сожалением.

— Ох и плохо, поди, жить без имени. Ведь и у скотины есть имечко: у собачки, у кошки, у коровушки. Можно, я его тебе придумаю, назову тебя по своему разумению?

Очи у чуда-юда округлилися, дар речи от слов таковых пропал. Токмо кивнул он, разрешая, и застыл пред гостьей в ожидании.

Несмеяна призадумалась, имена в голове перебираючи. Но не шли имена обычные чуду-юду заморскому.

— Трудно будет сыскать тебе имечко, чтоб красивое да складное. Разве вот назвать тебя Григорием* — потому как по ночам не спится тебе? По нраву ли тебе имечко?

* Григорий — в переводе с древнегреческого означает «бодрствующий».

Чудо-юдо улыбнулся ласково и ответил царевне Несмеяне:

— Ничего я лучше не слыхивал, ой и любо мне такое имечко. Благодарствую, гостья любезная, царевна свет Несмеянушка. Говорить ещё у нас есть о чём, да ночь по свету торопится. Ты пройди, царевна, в мою горницу, ложись на перину шёлковую. А я уж сам буду здесь почивать, укроюсь твоей рогожею.

Несмеяна на то согласилася, не стала спорить с хозяином. Говорят же люди мудрые: утро вечера мудренее.

Глава 4

Глава 4

Лучи солнечные на подушку упали, царевну Несмеяну разбудили. На постели она потянулась, с кровати соскочила да по терему гулять пошла. Ходит, чистотой любуется, слуги дом хорошо убирают, видно. А с первого этажа запахи вкусные плывут, сами Несмеяну на кухню зовут.

На кухне стол дубовый, скатертью белоснежной покрытый, вкруг него лавки резные, в углу печь белёная стоит, жаром пышет. А возле печи Григорий ухват держит, хлебы из печи вынимает — пышные да румяные.

— Доброго утречка, хозяин славный! — Несмеяна молвит. — Ох и хорошо я ночью спала, как ни разу на перине батюшкиной не спалося.

Поставил на стол форму Григорий, повернулся, плечами широкими повёл, волосами русыми встряхнул. Несмеяна устыдилась, очи долу опустила, чтоб на чудо-юдо не глядеть. А он к столу приглашает да молока в кружку наливает.

— Доброе утро, Несмеяна. Доброе утро, царевна. Прошу, отведай молочка птичьего да хлебушка свежего с корочкой золотистой хрустящей.

Ела царевна да нахваливала, лучше батюшкиного хлеба кушанье показалося. А, поевши хлеба да молоком запивши, начала Несмеяна расспрашивать: поведай, мол, чудо-юдо свет Григорий, думы свои тайные, желания свои сердечные.

Чудо-юдо взглянул недоверчиво, а всё ж таки разговор повёл, на царевну не глядючи.

— Много тысяч лет роду нашему, старинному, змеиному. Всё-то есть у нас: и богатства, и дары разные волшебные. Одного нету, Несмеяна, — счастья простого, человеческого. Оттого я днями-ночами маюсь, оттого места найти себе не могу.

— Ну так женился бы, свет Григорий, — Несмеяна плечами пожала, — так и скучать, тосковать было б некогда, стал бы думать, как жену прокормить да детей поднять. МОлодец ты видный да ладный, любая за тебя охотой пойдёт.

— Оно, может, и так, Несмеяна, да только никто не люб мне. Ни одна сердце не тронула, ни одна в душу не врезалась.

Призадумалась Несмеяна, чудо-юдо жалеючи. Коли чудищу счастия не будет, так и царству тридевятому конец придёт. Токмо что делать, куда бежать, не знает царевна, не ведает.

— Разве сходить к Бабе яге. Много она на свете пожила, много всего повидала, авось и подскажет чего. Собирайся, свет Григорий, пойдём Бабу ягу искать.

Не хотел чудо-юдо на свет выходить, да не мог Несмеяне противиться. Да и царство безвестное за него погибает, люди незнакомые за него пропадают.

— Так и быть, царевна-душенька, пойду с тобой, куда просишь. Токмо уговор меня слушаться, одной никуда не соваться, за моей спиной хоронитися.

Обещала Несмеяна слушаться, лишь бы вышел чудо-юдо из терема, а там, глядишь, и тоска пройдёт, как скучать-тосковать будет некогда. Взяли они припасов с собой, Григорий нож за пояс воткнул, и пошли в лес, перекрестимшись.

— Сказывали мне люди добрые, живёт Баба Яга в чаще лесной, за тридцатью тремя сосенками, за частоколом из кустов с волчьей ягодой. Не всякого в дом пускает, а испытывает, — Несмеяна чуду-юду рассказывает.

Григорий на то отвечает:

— Не боишься ли, красна девица? Так не поздно ещё вернутися, коли страшно тебе, Несмеянушка.

— Не шути так, Григорий, добрый молодец. Нет у нас с тобой пути назад, от решённого не отступимся.

Усмехнулся Григорий, вперёд пошёл, искать тридцать три сосенки. Идёт, пред ним деревья расступаются, тропки из-под земли встают, колючие кусты в лес уползают. Ровно он хозяин лесной, и все-то его в лесу слушаются.

Весь день шли по лесу путники. Темнота густая опустилася, волки завыли за деревьями, тридцать три сосны показалися. А там, за деревьями старыми, за стволами в три обхвата смолистыми, избушка на курьих ножках стоит, к лесу задом, к путникам передом.

У избушки на земле птенец лежит, пищит, мамку зовёт. Не сдержалась Несмеяна, к птенчику бросилась, не пустила вперёд Григория. И как только на руки пичужку взяла, избушка заскрипела, повернулась на куриных ногах да дверь старую, гнилую отворила.