— Как ты выплыл, брат? — спросил Потомок.
Ворон Короны полулежал в койке у печурки, завернутый в тряпье и шкуры, как куколка чертовой гусеницы, или как младенец в капусте. Корабль покачивался на волнах, и голова Марка стукалась затылком о стену. Лень встать, лень поесть, лень держать голову, чтобы не билась. Раскрыть рот и ответить Потомку — это еще ладно, можно справиться.
— Ну, как… Греб левой рукой, потом правой, потом снова левой… Иногда языком помогал.
По правде, Марк едва помнил свое плаванье с «Белой Звезды» на «Тюленя». Помнил, было идовски невыносимо холодно. До того холодно, что чувства наизнанку, и не поймешь уже, мороз или жар, или с тебя живьем сдирают кожу. Помнил, тело стало тяжелым, как из чугуна. Что в воде человек легче, чем на суше — наглое вранье. Марк весил, как вагон кирпича. Где взял силы вытащить себя на поверхность? Кто ж его знает. Наверное, боги помогли, Праматерь Глория пособила. Еще помнил черную трубу. Ничего кругом себя не видел, кроме темени: густой, твердой, непрошибаемой, как стена колодца. Только где-то вдали пятнышко неба и на фоне его — паруса шхуны. От графского флагмана до «Тюленя» было от силы двести ярдов, а то и меньше, но казалось, паруса маячат под самым горизонтом. А потом они уменьшились, скособочились, и Марк смекнул: «Тюлень» поворачивает, выходит из строя. Как заорал тогда — вот это Марк хорошо помнил. «Нет! Нееет! Спасите, братья! Не бросайте!!!» Орал так, что чуть не выхаркал легкие через глотку. Хлебал обжигающую воду, кашлял, выл навзрыд — но продолжал орать.
— Если разобраться, то плыть было близко, — сказал Потомок. — Но вода — жуть, сегодня уже первые льдины видали. Да и ты — не рыбка морская…
— Сухопутная крыса. Так вы, морячки, говорите?
— Э, нет, брат, крысы отлично плавают. Видал бы ты, как они могут: сбежала по якорному канату, шасть в воду и пошла, пошла — за минуту уже из виду скрылась. А ты плывешь — ну, как ворона примерно.
— Благодарствую.
— Это я к тому: ты — молодчик, что выбрался. И хорошо еще, что быстро. Пробыл в воде не больше, чем минут десять. А если бы больше, то замерз бы с концами. Так боцман Бивень говорит, он чуток смыслит в медицине.
— Бивень?.. Вроде ж у нас судовой лекарь был… Куда подевался?
И тут Марк почему-то вспомнил руку. Так ярко возникла перед глазами, он аж поморщился. Мужская рука: широкая ладонь в перчатке, гербовый наруч с какой-то северной тварью, вроде шипастого кабана, кольчужный рукав со щитком на локте. Выше локтя ничего нет, только зазубренная кость торчит из среза. Марк повел мысленным взглядом дальше и увидел доски палубы в свежих красных лужах. Тело, вспоротое косыми бороздами. Другое, со вмятиной в черепе. Третье, у мачты. Этот еще жив: сидит, зажав ладонями брюхо…