Удобно растянувшись на покрывале, которое сняла с кровати и расстелила на ковре, поставив рядом свечной фонарь и подтянув к себе листы бумаги, начала бездумно выводить линии – всегда так делала: отпускала мысли, фантазию в бездумный полёт. За шторами периодически раздавались приглушённые звуки: то кашель донёсся словно издалека, то еле слышный скрежет.

Стараясь не обращать внимания на посторонние звуки, уже более сконцентрировавшись продолжила вырисовывать начальный абрис лица. То мягкими движениями карандаша, то чётче выделяя линии, выводила им с нажимом. Штрих за штрихом, линии ложились плавно, перетекая из одной в другую словно ручейки талой воды по весне и вот уже узнаваемое столь дорогое, родное мне лицо.

Немного неправильные, но очень дорогие сердцу черты: губы, словно слегка дрогнули в грустной улыбке, глаза смотрят, словно сквозь время, куда-то вдаль, за грань моего понимания.

Это был второй раз, когда я нарисовала портрет мамы. Первый был в далёком детстве, когда я только начала ходить в художественную школу. Вспомнилось, как захотелось ей сделать приятно и я вечерами, тайком рисовала, стараясь придать её портрету наиболее фотографическую схожесть и если полагаться на память – у меня получилось довольно-таки не плохо.

Только вот мама не оценила: едва бросив взгляд на протянутый моей маленькой, дрожащей от волнения рукой лист, она тут же разорвала его на маленькие кусочки и шелестящим, грозным голосом запретила мне рисовать когда-либо наши изображения на бумаге.

Тогда я не понимала – это было довольно опасно: ведь листок мог при быстрых сборах завалиться куда-нибудь, затеряться, а это в свою очередь прямая подсказка о нашей внешности тем, кто за нами охотился. Проводя пальцем по родным чертам лица, не замечая слёз, текущих по щекам, с тоскою, болью, вспоминала её.

Редко, очень редко я удостаивалась её похвалы, но и наказаний фактически не получала: если она была недовольна моим поступком или поведением, она кидала на меня такой взгляд, что я вся съёживалась под ним, словно вымерзая изнутри и после, она несколько дней разговаривала со мною короткими, словно рубленными фразами, а это было для меня бо̀льшим наказанием, если бы она просто накричала на меня, ведь мы и так очень мало времени проводили вместе.

Отложив листок и вспоминая дальше, бездумно начала выводить новые линии, пока не стал вырисовываться слегка покосившийся домик – тот самый, в котором мы жили, когда проснулась моя волчица. Самые светлые воспоминания остались у меня о том времени: именно тогда мы проводили с мамой много времени и только мы – ни школа, ни работа нас не разделяли.