Мать твою, Громова, не могла в кого попроще вляпаться?
«Мя-мя», - доносится откуда-то из-под стола. Кажется, кот со мной согласен.
- Твою ж… - выдаю очень емкое и содержательное. Смотрю на гребаные крылья, на Зарецкого, в башке кипит мозг. – Как ты… почему… - еще более содержательное, но выбрать из чертовой кучи вопросов один, тем более сформулировать его, непосильная задача. Клинит.
- Кофе с коньяком? – усмехается Аарон. – Коньяк без кофе?
Ему смешно. Смешно, мать его! А мне хочется заорать и что-нибудь разбить о чугунную башку.
- Просто помолчи, - поднимаю я руку вверх, останавливая Зарецкого от дальнейших предложений. – Мне надо несколько… минут.
Он кивает, улыбается. На этот раз улыбка мягче, не такая колючая, не режет иронией. Я продолжаю на него смотреть, на его крылья, на то, как падший отходит наконец от подоконника, опускается напротив, складывая перед собой руки. Он сокращает дистанцию. Намеренно сокращает дистанцию. Продолжает пеленать и опутывать своим адом.
- Не дави на меня, - качаю головой.
- Мне сложно это контролировать, - разводит хозяин «Безнадеги» руками. – С тобой вообще все непросто, Лис.
- Сказал гребаный серафим. Светлый…
Чужой голос в черепушке гудит церковным колоколом. Не дергаюсь только потому, что еще не отошла от «новости дня» Зарецкого.
- Я не светлый. Больше, по крайней мере.
- О да, а то я не заметила, - повышаю голос. Не специально. Просто… само собой выходит.
Нервы ни к черту. Мне не хватает спокойствия, не хватает, как воздуха, кажется, что сейчас захлебнусь.
Снова голос из пустоты, заставляющий закрыть глаза.
Дыши, Громова…