Я достаю мобильник, делаю фотографии, стараясь ничего не упустить, по ногам тянет сквозняком, сверху доносятся шаги соседей, гудит стояк, запах плесени тут сильнее, чем в коридоре.

На столе ворох каких-то бумаг, потрепанные книги, фотографии и карты. У Озерова убористый, мелкий почерк. Буквы, как и символы на стенах, трусливо жмутся друг к другу, как будто боятся чужих взглядов.

Я просматриваю несколько верхних листков, мало что понимаю: бессвязные обрывки фраз, смесь из символов защиты, похожих на заклинания Мизуки, каких-то цифр. На картах и фотографиях –   Ховринка. Летом, зимой, осенью, весной. Внутри и снаружи. Чаще все-таки внутри – подвальные помещения и крыша, кажется, западного крыла, но уверенности нет.

Книги – несколько Библий, Коран, Тора, ничего такого, что было бы сложно достать, издания хоть и не новые, к реликвиям не имеют никакого отношения.

Я пролистываю Библию и Тору, замечаю пометки на страницах все теми же мелкими буквами, но тщательно не присматриваюсь, еще будет время. Под книгами и картами какие-то листовки и вырезки, распечатки, несколько вудуистских брошюр, что-то из этого исписано, что-то нет, что-то измазано в крови, на чем-то жирные пятна. Полная каша, действительно похожая на бред.

Что ты искал, Игорь?

Я отворачиваюсь от стола, еще раз пробегаюсь взглядом по стенам, потолку и полу. Эти символы напоминают семитские, но… только напоминают. Тут перевернутые девятки, дрожащие молнии, «ж», похожие на пентаграммы, и лежащие на брюхе восьмерки.

Мне здесь не особенно нравится, стены давят, эти символы сковывают и как будто приглушают мои ощущения, пытаются загасить ад, но… как-то не так. Чувство, что на меня действуют в полсилы или даже меньше. 

Не понимаю.

Я снова отворачиваюсь, сгребаю все бумаги, фотографии и книги в одну кучу и сваливаю у входной двери. С этим придется повозиться, но… какие у меня варианты? В Доронина и его бравых парней я верю примерно так же, как и в воздаяние.

За второй дверью комната дочери Игоря, тут ничего не тронуто: учебники, игрушки, аккуратно застеленная кровать, безделушки и фотки когда-то счастливой семьи, розовый рюкзак в углу.

Я напрягаю память.

Сколько было Алине, когда она пропала? Восемь или девять, кажется…

Я плохо помню подробности того дела, практически совсем не помню. Игорь ко мне не приходил, дело вел Контроль, может быть, лично Волков.

Я закрываю дверь в застывшую во времени, замороженную воспоминаниями, наполненную болью Озерова комнату и иду на кухню.

Здесь полный завал: одежда, посуда, два кресла, книги, еще какое-то барахло. Игорю надо было освободить место, и то, что не смог выкинуть, бывший смотритель свалил сюда. Я бегло осматриваю шкафы, до которых могу добраться, стол и холодильник. Но ничего интересного не нахожу. Еда, покрытая плесенью, какие-то травы, брюки и рубашки, воняющие затхлостью – свалка забытых, ненужных вещей. В холодильнике несколько банок с кровью, такой старой, что она вязкой жижей растекается по дну, хлопьями пыли оседает на стенках.