— В лучшую. Повзрослел.

— А мне всё кажется, что это не я. Я — не я, а кто-то другой. Я словно со стороны за собой наблюдаю.

— Это называется критическое мышление.

— В моем возрасте?

— Да, даже удивительно, — сказала Лена. — У мальчишек это, вообще-то, попозже развивается. У девчонок — пораньше.

Она не выдержала и прыснула, Лёшка фыркнул, а через секунду они оба хохотали как ненормальные.

— Наверное, это ойме, — сказал Лёшка, отсмеявшись. Голова от смеха у него слегка кружилась, в ушах шумело. — Понимаешь, в ойме приходится думать, что и зачем ты делаешь. Кто ты. Иначе можно остаться там навсегда.

— В жизни так же.

— Это я как раз и понял.

— Ага, ты славный, — сказала Лена и сама смутилась от своих слов.

Она схватила кружки и поставила их в мойку. Потом обернулась.

— Слушай, посидишь здесь пока?

— Тебе куда-то нужно?

— Ага, в соседнюю комнату.

— А-а.

Лена вышла.

Предоставленный самому себе Лёшка принялся изучать маленькую кухню. Повозил клеенку по столу, покрутил коробочки с приправами на полках. Осмотрел вазу цветного стекла и фарфорового медведя, оседлавшего пивную бочку. Расправил вязаную салфетку. Это, наверное, Лена вязала. Или Анна э-э… Михайловна? Верх стены напротив занимали подвесные кухонные шкафчики. Под ними белела полоса кафельной плитки с простеньким рельефным узором. Кафель, возможно, был ещё советский.

Холодильник «Атлант». Батарея под подоконником. Мусорное ведро накрыто крышкой. Рядом присоседился горшочек с чахлым растеньицем, видимо, приготовленный на выброс. Прости, друг.

За окном накручивал на велосипеде круги по дорожкам какой-то мальчишка в синей курточке. За ним, протянув руки, в такой же курточке, только на несколько размеров меньше, пытаясь его догнать, с рёвом бегал карапуз. Младший брат? Сразу вспомнился Ромка, потом Динка, потом мама на кухне после его выходки, и какое смёрзшееся, чужое у неё было лицо.

Потом Лёшке на миг представилось, как сквозь небесную синь с облаками, сквозь дорожное покрытие, сквозь газон, взламывая, пробивается, надвигается огромной ледяной глыбой чужой мир, и комок подступил у него к горлу.