– Я хотел от тебя скрыть, но все равно не получилось бы.

– Что скрыть? – спросила я почти испуганным голосом.

– Каким наслаждением ощущается ardeur. Белль когда-то сказала, что не знает никого другого, кто так хорошо питал бы ardeur или так быстро к нему пристрастился бы, как я.

Смех исчез из его глаз, оставив опустошенность. От такой радости – к такой заброшенности, и в одно мгновение.

– И сейчас ты опять пристрастился, mon ami? – спросил Жан-Клод.

Он повернулся к Жан-Клоду:

– Точно не знаю, но вероятнее всего – oui, пристрастился.

Сказано было без радости и без горечи. Просто констатация факта.

– Боже мой, Лондон, прости меня, – сказала я.

Дамиан попытался сесть, но нам с Натэниелом пришлось ему помочь, посадив между собой.

– И я тоже сожалею.

Лондон свернулся в клубок, лежа на боку, глядя на нас.

– Нечего жалеть и извиняться, мне так хорошо уже сотни лет не было. – Он закрыл глаза, прерывисто выдохнул. – Я такой теплый, такой… живой.

Я вспомнила: ardeur искал пищу, а Лондон так и засветился на радаре. Силен, очень силен, но не только это.

– Ardeur признал тебя как самую вкусную силу в этой комнате. Это потому, что ты когда-то пристрастился к нему?

– Реквием тоже когда-то к нему пристрастился, – ответил Лондон. – И он тоже казался вкусным?

– Нет, не таким заманчивым, как ты.

– Белль говорила, что моя сила – это питать ardeur. Употребляя современное выражение, быть для него батареей.

– Если ты так хорошо его питаешь, почему Дамиану не лучше? – спросил Натэниел.

– Я не хотел, но, наверное, сам выпил львиную долю энергии. Как если бы годами блуждать в пустыне – и вдруг найти реку, прохладную и глубокую. Я его кожей впитывал, ничего не мог сделать. Оставил большую часть энергии при себе, о чем и сожалею.