– Ричард, – сказал он очень благожелательно, – ты действительно тогда ушел, потому что беспокоился из-за Дамиана?

Ричард прищурил глаза:

– Да.

– В самом деле? – Ашер выразил голосом бездну сомнения.

Ричард неловко шевельнулся, будто не знал, куда руки девать.

– Я не хотел видеть, как Анита будет питаться от Реквиема. Теперь ты доволен?

Ашер прислонился щекой к резному дереву.

– Вообще-то да.

– Почему? Почему тебе приятно мое смущение?

Ашер охватил стойку руками, отклонился от нее, как на сцене от шеста. Почти всем вампирам свойственна некоторая театральность. А вампирам Белль она вообще досталась в избытке. На вопрос Ричарда он не ответил, но сообщил:

– Ты мог остаться, Ричард, потому что она не питалась от Реквиема.

– Ашер, прекрати, – сказала я.

– Что прекратить? – спросил он, и блеск его глаз подсказал мне: он знает, что прекратить, а еще – что он почему-то злится. Может быть, из-за Ричарда, а может, совсем по другому поводу. Загадочный и непонятный – это не только к Римусу относится.

– Если ты почему-то злишься, скажи, почему. Если нет – так прекрати этот спектакль.

Дамиан сильнее сжал мне руку. Может быть, просто к нему вернулась сила, а может, он напоминал мне, чтобы я не злилась. Одна из его обязанностей как моего слуги-вампира – помогать мне подавлять импульсы гнева. Его собственный самоконтроль был выкован той-кто-его-создала. Всякая сильная эмоция наказывалась, наказывалась ужасно. Я достаточно разделяла воспоминаний Дамиана, чтобы знать: по сравнению с его создательницей Белль Морт казалась средоточием доброты и сочувствия. Дамиан приучился контролировать свои эмоции и побуждения, потому что иначе – беда.

Он сжал мне руку – не так туго, как обычно. Он еще не оправился, но я ощутила, как течет от него ко мне спокойствие. Не спокойствие тихой медитации или современного идеального душевного мира, но более старого идеала, когда самообладание выковывалось из боли и кары, наносилось тебе шрамами на кожу.

– Дамиан тебе что-то успокаивающее шепчет в уме, Анита? – спросил Ашер все еще дразнящим легкомысленным тоном, под которым чувствовалось стальное острие.

– Ты знаешь, что требование тотальной честности бывает просто другим способом быть занозой в заднице, – ответила я.

Ашер посмотрел на меня глазами цвета зимнего неба.

– Знаю.