Припомнив, чему учили, что читал в детективах, Ваня бросил револьвер на землю. Тяжелая железяка подпрыгнула, проехалась по земле, и Ваня испугался: «Выстрелит!» Не выстрелила.

Ссутулившись, уходил Простатитов, молча садился в машину.

— В управу?

— Домой.

Было только полседьмого вечера. Сын, само собой, был у приятелей. Галина, видимо, смотрела телевизор: из гостиной раздавался голос диктора.

Губернатор сменил рубашку, все казалось, что на манжетах — брызги крови, пороховая гарь. Долго мыл руки с сульсеновым мылом, с шампунем, так же изо всех сил умывался. Розовая взвесь как бы въелась в кожу, на губах была все та же соль.

В огромном двухтумбовом столе всегда водилось все необходимое решительно на все случаи жизни. Ваня Простатитов налил стакан коньяку и задумчиво выцедил его. Сперва испугался — не возьмет! Но опьянение пошло мгновенно, почти сразу с горячей волной.

На стене, между шкафами, улыбались с фотографий Маша и Валера. На одной из фотографий Машке было года три, и походила она больше всего на плюшевого медвежонка. На другой был он сам и Галина — совсем молодые, родители одной только Машки, когда она была только чуть старше, чем на фотографии. А вот Машка уже прошлогодняя — совсем взрослая девица, улыбаться пытается так, как, по ее мнению, должна взрослая женщина. Пороть некому… И правда, кстати, совершенно некому, он ведь занят, постоянно занят. Вечно занят всякой ерундой — кредитами, управленческими проектами, воровством, животрепещущей проблемой, кто должен сажать директора железной дороги. И не знает, какое мороженое больше всего любит дочь. И что вообще она любит. Да чем он лучше этой проститутки, беспутной мамаши втуне сгинувшей Женьки?!

Сознание сдвигалось, мысли прыгали, и пришлось выпить еще коньяку. Странно… Вроде бы он был гораздо счастливее молодым. Когда Машка была маленькой, когда Валерки еще не было, и если он и изменял Галине, то тайком и очень этим почему-то мучился. Но тогда он не мельчил, вот ведь в чем дело. И делал то, что он хотел. Он сам, а не его команда. И не его подчиненные, мать их…

Разбирало даже сильнее, чем Ваня Простатитов хотел бы. Захотелось пройтись колесом, попросить слова в Кремле, на совещании, с трибуны закричать «Кукареку!» — и снова сесть. Быть самим собой, а не таким, каким хотят видеть тебя другие. Делать то, что хочется самому, а не что надо для подельников Асанова. Быть непредсказуемым, таким, что нельзя просчитать. Несистемным человеком. Некомандным.

Теледиктор перестал базлать. Застучали каблуки по коридору, и Простатитов крикнул туда: