– Именно это я хочу сказать. Они делают почти то самое, что ты думаешь. Только немножко другим способом.

– Ну и воображение у тебя! – возмутилась Инге, протягивая руку к бутылке с коньяком. Пока она наливала полный бокал «Ашбаха» для себя и изрядную порцию для Ури, рука ее дрожала так сильно, что дребезжание стекла о стекло невольно навело его на мысль о Доротее.

– А что прикажешь делать? Ведь у вас тут истинный pай извращенного воображения, – покаялся Ури и осторожно пригубил коньяк, который оказался вкусным, так что он процедил сквозь зубы еще пару глотков. Коньяк пошел хорошо и пришелся как нельзя кстати: сегодняшние тревоги вдруг показались не стоящими внимания, и Ури разрешил себе отдаться на волю беспричинно нарастающего смеха:

– Я уж не говорю о леших, ведьмах и лесбиянках. К ним я уже как-то притерпелся. Но фрау Штрайх? Подумать только – сама непогрешимая фрау Штрайх! И с кем? С твоим дорогим папочкой!

– Что же они все-таки делают? – полюбопытствовала недогадливая Инге и в нарушение всех правил хорошего тона быстрыми глотками выпила весь коньяк, который до того плеснула себе щедрой рукой.

Ури стал пересказывать ей то, что услышал от Клауса, но никак не мог совладать с накатившим на него разрушительным приступом совершенно идиотского хохота. Тогда, за ужином, когда сердобольный Клаус, движимый желанием отвлечь его от тревожных мыслей, описывал ему приключения школьного учителя на лесной полянке, Ури был слишком взволнован таинственным исчезновением Инге, чтобы вдуматься в извращенный комизм подсмотренной Клаусом картины. Зато теперь он представил себе эту невероятную житейскую драму во всей ее театральной красе: парализованный старый маразматик, нежно сплетясь руками с одеревеневшей от одиночества старой ханжой, сидит перед телевизором, тайком от всех наслаждаясь похабными забавами бывшего школьного учителя.

– ...они раздели его догола, повалили его на траву... раздели догола, догола... – Ури, захлебываясь словами, запивал их коньяком и никак не мог сдвинуться с мертвой точки, – раздели догола и стали на него садиться... чтобы проверить... ой, не могу!..

Ури стало не по себе, что он хохочет, а Инге напряженно молчит, и он повторил, ловя воздух непослушными, размякшими от смеха губами:

– ...они садились на него по очереди... чтобы проверить... ой, не могу!

– Что проверить? – спросила Инге ледяным голосом.

– Один признак... Клаус сказал, что он знает такой признак...

– Какой? – заинтересовалась наконец Инге, постепенно вовлекаясь в игру.

– Не знаю. Клаус не мог назвать его вслух. Потому что ему мамка не позволяет. Ты же знаешь высокие моральные принципы его мамки...