Он вытянул руку перед собой — и рука пропала из виду. Внутри все сжалось. Он опустил руку и снова поднял. Ничего. Все, что Мотылек видел, это свет — он стал еще ярче, в нем появился холодный синеватый оттенок. Все остальное — стены, потолок — выглядело так, будто он смотрел на них через воду или иную прозрачную преграду.

Он снова повернулся и наконец увидел дверь. Вытянув руку вперед, он шагнул к этой двери…

И оказалось, что этот шаг отодвинул его назад. Мотылек не особо задумывался раньше о том, как видят его глаза, но теперь они словно повернулись в глазницах, и он понял: с ними что-то не так. Он повертел головой — что было правым, стало левым, и наоборот. Его глазные яблоки зажили какой-то своей жизнью — они не то двигались, не то росли. Казалось, они сейчас находились где-то сбоку его лица и стали намного крупнее. Он поднял дрожащую руку, чтобы дотронуться до лица и справиться со своеволием собственного зрения, и наконец сумел увидеть ее. Зато глаза теперь оказались на затылке.

Нет, не совсем так. Но теперь он мог видеть то, что находится позади. Он дотронулся до лба, ощупывая его сморщившуюся вдруг кожу. Там, за плотным кольцом века, возвышался глаз размером почти в половину ладони. Даже форма его изменилась, он покрылся рубчиками и шишками. От прикосновения глаз начало жечь.

Он продолжал ощупывать лицо. Два теплых усика, мягкие и пушистые, словно перышки, свисали с висков. Наверное, около дюйма длиной, они изгибались дугами в сыром воздухе туннеля. Ощупав один из них, Мотылек выпустил его и понял, что усиками можно управлять. Они реагировали на что-то присутствовавшее в воздухе — не на звук, а на что-то вроде вкуса, более бесплотное.

Да это же запах! Он мог уловить его — запах разлагающегося человеческого тела.

— Мотылек, — прошептал он.

Он преобразился, вот в чем дело. Именно это обещала Вив. Он потянулся к лопаткам, ища там крылышки, но ничего не нащупал, кроме гладкой и жесткой кожи своей куртки.

Это ли она имела в виду, когда говорила, что не следует использовать полную силу до полной готовности — до тех пор, пока не примешь неизбежность исхода? Но он не помнил, чтобы принимал это решение. Неужели он что-то упустил, потерял какой-то ключ, который дал самому себе? Он помнил лишь, как оказался под мостом, а мгновением позже шагнул в темноту. Лицо Ундины всплыло перед ним, и он почувствовал странное притяжение, тревогу. Он нашарил дверь, тяжелую и металлическую, потянул на себя и скользнул в открывшийся проем. Это было легче легкого.

Мотылек ощущал, как одна из его антенн постоянно непроизвольно движется. Его глаза повернулись и сфокусировались на свете, горевшем вдалеке. Там что-то было. Он чуял запах. Он пошел вперед, отмечая про себя, как плесень, лишайник и потеки воды на стенах туннелей складываются в новые странные узоры — там виднелись крылья и выпученные глаза. Его наполняло непривычное чувство уверенности, правда ограниченное новым порогом его восприятия. Что-то лежало на полу, прислоненное к кирпичной стене. Это оказался человек — Мотылек определил это не по виду и не по цвету, тем более что и цветовое его восприятие изменилось: теперь он различал только белый, фиолетовый, синий и розовый, — но благодаря тому, что чувствовал химическое строение обнаруженного тела. Здесь находилась разлагающаяся плоть, нитраты. Человек был мертв.