Отец отступает на шаг и кладет руки мне на плечи:
— Я горжусь тобой, ты знаешь?
Несмотря на все безумие этой сцены, Сильвен выглядит абсолютно безмятежным.
Он смотрит на меня с отцом пристально и в то же время благожелательно, словно все происходящее кажется ему совершенно нормальным,
К нему обращают бледное лицо все белые обезьяны; веки их опускаются, словно они хотят скрыть охватившие их эмоции.
Мама остается на месте и ничего не говорит, лишь смотрит на меня, и ее глаза полны признательности — ничего подобного я в ее взгляде раньше не замечала. Она сидит на небольшой каменной скамейке, поросшей мхом, и наблюдает за происходящим с нежностью ангела-хранителя, овеваемого бризом и залитого мягким светом. Никогда еще я не видела ее такой умиротворенной.
— Мама?.. Папа?.. — наконец выговариваю я дрожащим голосом. — Что… что вы здесь делаете?
Руки у меня дрожат, мысли в голове путаются.
Отец пристально смотрит на меня.
— Я… наверно, я сплю, — бормочу я, глядя на этот огромный лес, на бескрайнее озеро, на белых обезьян, внимательных и спокойных… и на мамину улыбку.
— Конечно, ты спишь, Тринитэ, — говорит отец. И, хлопнув в ладоши, с лукавым видом прибавляет: — Ведь ты, как и я, знаешь, что
— Эй, эй!..
Мой удивленный возглас наконец выводит Сильвена из оцепенения. Он, как и я, тоже видит, как все вокруг постепенно исчезает, рассеиваясь, словно мираж.
— Что происходит?! — произносит он возбужденно, обводя глазами поляну, деревья, озеро.
Отец приближается к Сильвену и, мягко прижимая к его лбу указательный палец, говорит:
— Ты недооцениваешь самые тайные, глубоко скрытые детали своего воображения, Сильвен Массон…
Вокруг нас что-то начинает происходить. Я пристально разглядываю идиллический пейзаж, пытаясь зафиксировать все элементы, все пропорции, но не могу уловить, где и как происходят перемены. Однако все вокруг действительно меняется.
— Кто сказал, что воображение — не орган созидания? — произносит с улыбкой отец. — Что это не мощнейший