— Танцевала, — продолжал он, — ткала. Ткала мой саван… — Он рассмеялся. — Но богато украшенный саван, Билл.

Он сказал, что ощутил желание, какого никогда не испытывал к женщине. А с ним и страх, ужас, тоже никогда не испытанный. Как будто приоткрылась дверь, через которую ему нужно пройти в немыслимый ад. Желание победило. Он побежал к танцующей розовой тени. И тень, и ее аромат исчезли, как будто задули свечу. Он снова принялся читать, ожидая. Ничего не происходило. Часы пробили три, потом половину четвертого. Он пошел к себе. Разделся и лег в постель.

Он продолжал: „Медленно, как ритм, возник аромат. Он пульсировал, все быстрее и быстрее. Я сел. Розовая тень сидела в ногах моей кровати. Я потянулся к ней. Но не смог двинуться. Мне показалось, что я слышу шепот: „Еще нет… еще нет… еще нет…““

— Прогрессирующая галлюцинация, — сказал де Керадель. — От зрения к слуху. От слуха к запаху. Потом вовлекаются мозговые центры цвета. Все это очевидно. Да?»

Билл не обратил внимания:

— Он внезапно уснул. Проснулся утром очень возбужденным и почему-то с решением избегать меня. У него было только одно желание: чтобы день побыстрее кончился и он смог встретиться с тенью. Я саркастически спросил: «А как же другая девушка?»

Он был явно удивлен: «Какая другая девушка, Билл?»

— Я сказал: «Другая девушка, в которую ты так влюблен. Имя которой ты не мог мне назвать».

— Он покачал головой: «Не помню никакой другой девушки».

Я бросил быстрый взгляд на мадемуазель. Она скромно смотрела в свою тарелку. Но мне показалось, что в ее взгляде по-прежнему пляшут светло-фиолетовые искорки. Доктор Лоуэлл спросил:

— Сначала он не мог назвать ее имя из-за какого-то принуждения? Потом сказал, что ничего о ней не помнит?

Билл ответил: «Так он объяснил мне, сэр».

Я заметил, как побледнел Лоуэлл, как мадемуазель обменялась быстрым взглядом с отцом.

Де Керадель сказал:

— Предыдущая галлюцинация уничтожена более сильной.

Билл сказал:

— Может быть. Во всяком случае день он провел в настроении смеси ожидания и ужаса. «Как будто, — объяснил он, — в ожидании начала необыкновенно радостного события и в то же время открытия двери в камеру осужденного». Но решимость не видеть меня еще больше укрепилась, хотя он беспокоился из-за того, нашел ли я причину его видений. Поговорив со мной, он ушел из дома, не для игры в гольф, как объяснил Симпсону, а просто туда, где я не смог бы его найти.

Домой он вернулся к обеду. Ему показалось, что за обедом он заметил несколько мимолетных движений, легкое перепархивание тени. Все время он чувствовал, что за ним следят. У него появилось паническое желание убежать из дома — «пока еще есть время», как выразился он. Но более сильным оказалось желание остаться, что-то продолжало нашептывать ему о необыкновенных наслаждениях, неведомых радостях. Он сказал: «Как будто у меня две души. Одна корчится от отвращения и протестует против рабства. А другой все равно, если только она получит обещанные радости».