Из сосуда исходил нестерпимый смрад.

Холлоран выпрямился, почувствовав легкую тошноту. Он был рад, что пожиратели падали бродили где-то далеко от сторожки. Подняв карманный фонарик, он посветил широким лучом на окна дома — яркое пятно скользнуло по кирпичной кладке и исчезло в темном провале окна, затем двинулось дальше по стене, к следующему ряду окон. Луч света, проникший сквозь стекло, мог выдать его присутствие на заднем дворе притаившемуся в комнате наблюдателю, однако, Холлоран и не думал прятаться: он знал, что, подъезжая к дому на машине, нечего и рассчитывать на то, что его ночной визит будет неожиданностью для сторожа, охраняющего въездные ворота. Поэтому, выйдя из машины, он первым делом подошел к двери сторожки и громко постучал, но, как и в прошлый раз, никто не вышел на крыльцо, из дома не донеслось ни звука. Конечно, сторож мог обходить поместье со сворой диких собак, но инстинкт подсказывал Холлорану, что в доме кто-то есть. Он все время чувствовал чей-то пристальный взгляд.

Луч фонаря скользнул вниз, и скоро Холлоран разглядел заднюю дверь двухэтажного домика. Двигаясь ловко и осторожно между разбросанных костей и куч собачьего кала, Холлоран подошел к двери и потряс ее — как он и ожидал, дверь была крепко заперта. Осторожно пробравшись вдоль стены к ближайшему окну, он попробовал открыть его — окно не поддавалось, но открыть его было гораздо проще, чем дверь. Поставив свою сумку на подоконник, он вытащил складной нож и сунул его лезвие в щель, нащупывая оконную задвижку. Когда нож уперся в шпингалет, Холлоран повернул его лезвие в сторону — упругая, пружинистая сталь двигалась с трудом, но задвижка все-таки поддавалась. Открыв ее, Холлоран вынул лезвие ножа из оконной щели и, аккуратно сложив нож, спрятал его в карман куртки. Затем, ухватившись рукой за самый низ оконной рамы, он потряс ее. Раздался треск — очевидно, древесина рамы ссохлась, — и окно приоткрылось с резким, пронзительным скрипом.

Холлоран поднял сумку и перенес одну ногу через подоконник. Спрыгнув на пол, он быстро сделал шаг в сторону, от окна, на фоне которого его темный силуэт был слишком заметен. Прислонившись к стене, Холлоран замер и ждал, пока его глаза не привыкнут к окружающей темноте, затаив дыхание и прислушиваясь.

В комнате пахло так, как пахнет обычно в нежилых, заброшенных помещениях — сыростью и плесенью. В серебристом лунном свете, мягко льющемся в комнату сквозь окно, можно было разглядеть некоторые детали скудной обстановки: старое кресло с выпирающими из сиденья пружинами и потертой обивкой, небольшой застекленный шкаф, стоящий у стены — не слишком старый, но и не современный, — и старый половик. Больше в комнате ничего не было. Там, где луна освещала пол, не прикрытый ветхой дорожкой, было заметно, что паркет очень старый, шершавый и грязный, местами покоробившийся от сырости. Холлоран снова включил фонарь и обвел комнату широким лучом света. Обои отклеились и свисали со стен широкими полосами; в углах стен и на потолке виднелись черные пятна плесени. В старинном железном очаге лежали обгоревшие остатки дров и мелкие угольки; зола очень плотно слежалась, и пепел не покрывал каминную решетку, словно уже много лет в очаге не зажигали огонь. Справа от Холлорана была открытая дверь. Холлоран подождал еще немного, прежде чем переступить с ноги на ногу и перевести дыхание. Светя себе под ноги фонарем, чтобы не споткнуться о выступающую половицу, он пошел к двери, не обращая внимания на громкий скрип старого деревянного пола. Снова сфокусировав луч фонаря в тоненький пучок, он внимательно осмотрел темный коридор, плавно водя лучом по полу и стенам. Сквозь маленькие грязные оконца над дверью, ведущей на задний двор, пробивались два тусклых лунных луча. Холлоран посветил фонарем в другую сторону — коридор резко поворачивал в сторону. Холлоран догадался, что за поворотом должны быть дверь, выходящая на крыльцо, и лестница, ведущая на второй этаж.