Потом он закрылся у себя в кабинете. И вся уверенность мгновенно покинула его. Дмитрий Олегович ссутулился, обмяк, постарев сразу лет на двадцать, и, еле волоча ноги, втиснулся в рабочее кресло. Уставился пустым взглядом в стену, на которой висел постер с изображением BMW 1936-го года. Он не знал, зачем так поступил. Вся эта фигня с увольнением не имела никакого экономического, структурного или другого смысла. И личная неприязнь здесь ни при чем. Просто необходимо было действовать; все было устроено ради самого процесса – приостановки механизма разрушения.

Остаток трудового дня директор провел в рабочем кресле, так же, как и сейчас, поджав под себя ноги и запустив в рот большой палец левой руки. За прошедшие сутки – ежу понятно! – никаких новостей с фронта не было. По крайней мере, хороших.

Дмитрий Олегович ждал Юленьку. Свою женщину.

Что-то в напольных часах ухнуло; механизм

(разрушения?)

пришел в движение, словно набирая воздуху, и выдал хрустальный перелив колокольчиков – склянки, как говорят на флоте, весело отбили положенный час. Значит, вот-вот, совсем скоро она позвонит в дверь, впорхнет в дом, и все изменится. Дмитрий Олегович снова безо всякого выражения скосил глаза, только теперь в сторону прихожей и громко чмокнул пальцем во рту: нет, не совсем так – он изменится.

Изменится он.

Потому что…

…Иногда механизм разрушения можно было и приостановить. По-настоящему. Когда приходила Юленька. И случались странные дела. Прелюбопытнейшие.

Напольные часы выдохнули, перелив колокольчиков смолк. Музыку для часов директор выбирал сам. И немало удивил мастера, заказав «Венгерский танец» Брамса, не самую подходящую для колокольчиков мелодию. А все потому, что был у него в детстве друг Валенька, прекрасный скрипач. И именно «Венгерский танец» мальчик впервые услышал в исполнении своего друга Валеньки. Возможно, в ту опасно-юную пору будущий директор был очень чувствительным или обладал слишком богатым воображением, так же возможно, что Валенька играл не просто вдохновенно, а гениально, но Дмитрий Олегович навсегда запомнил этот день – когда у него перехватило дыхание, и на миг замерло сердце. И все другие человеческие занятия показались жалкими и ничтожными; будущий директор открыл для себя ослепительное богатство, словно окунул руки в роскошную щедрость невиданного доселе сокровища, как какой-то граф Монте-Кристо; он увидел свою судьбу и заявил, что тоже станет музыкантом. Чем немало ошеломил и еще больше расстроил родителей. Но друг Валенька умер совсем молодым, еще ребенком, унес с собой свою скрипку. И Дмитрий Олегович уступил нажиму доброго мамика и строгого папика, признав, что его музыкальные таланты весьма скромны, и став тем, кем он стал. Дмитрий Олегович никогда не сожалел о сделанном выборе. Но заставил мелодию Брамса жить в напольных механических часах.