Уродец сидел на скамейке, держась единственной рукой за вмонтированную в борт ручку, на его лице застыло странное выражение. Будто все его центры удовольствия вдруг испытали интенсивное воздействие. Волоски на теле стояли дыбом, волосы на голове тоже, по ним, сверкая, сползали капли воды. Рот приоткрыт, язык похож на слизня, выглядывающего из ракушки. За ушами пульсировали узелки вен.

Почувствовав взгляд Юрия, он повернул голову и рявкнул не своим голосом:

— Что уставился! Смотри за мальчишкой!

И сам метнулся вперёд, видя, что учитель не успевает даже повернуть голову.

В тот момент, когда лосиный пастух погрузился в воду, какая-то сила потащила Витино тело вперёд, словно он привязал верёвку не к лодке, а к собственному горлу. Он увидел прямо перед собой чёрную воду, и в этот момент резкая боль в ноге, ворвавшись в сознание, смяла и развеяла дурман. Невидимая струна всё ещё тянула его следом за опускающейся в бездну фигурой, но что-то Витю держало, он не мог продолжить движение вперёд. Обернувшись, он увидел уродца, который, сидя на дне лодки и ухватившись рукой за ногу дяди Юры, вцепился зубами в штанину мальчика. Верёвка, натянувшись, вдруг ослабла: крюк выскочил, не выдержав рывка; вместе с ним порвалось что-то невидимое, гораздо более тонкое, то, что тащило Витю в бездну. Сердце, сделав долгий перерыв, зашевелилось, потом ещё и ещё. Его стук разогнал по венам кровь. Витя с каким-то отстранённым удивлением наблюдал, как дно вычерпанного колодца эмоций вновь становится влажным.

Спенси разжал челюсти, забрался на скамью и, посмотрев ему в глаза, сказал:

— Когда подрастёшь и начнёшь зарабатывать сам, придётся расщедриться дяде Спенси на вставную челюсть.

Юра, навалившись грудью на борт и придерживая на переносице очки, смотрел в воду. Водолаза ещё было видно, шлем его сверкал в глубине, будто поймал в себя заблудившийся там свет. Тридцать метров? Сорок? Может, счёт идёт уже на сотню? Мужчина не мог разглядеть дно. Воистину, бесконечность, заполненная галлонами воды! Пятнышко света вспыхнуло последний раз и пропало. Он испытал вселенскую тоску, словно что-то навсегда ушло из его сердца. Хорь повернулся и сел, глядя на рыдающего мальчика.

— Ты меня укусил! — ревел он, глядя, как джинсовая ткань в районе лодыжки намокает от крови. — Нельзя-я же так! А вдруг это артерия… может, я истеку кровью и умру прямо здесь.

— И эта смерть будет лучше, чем та, которую ты себе едва не выбрал, — заметил уродец. Плоское лицо повернулось к Юре. Зрачки всё ещё были расширены, но гипнотическая пульсация вен прекратилась. — То, что он может плакать, хороший знак.