Джеймс туго обмотал веревкой ее грудь, ожидая, когда вздуется вена.

- И Пословицы. Любовь покрывает все обиды.

- Хорошо, хорошо, сынок, - похвалил его отец. - А теперь от Луки: Ее грехи, которых много, прощены...

- Потому что она сильно любит, - закончил Джеймс.

Затем он ввел героин в вену на груди моей матери и отпустил веревку. Она вздрогнула, когда мой отец, следующий, кончил ей на ягодицы, хрюкая, как какое-то гигантское животное.

Джеймс снова возбудился; он мог бы делать это шесть-восемь раз за ночь, если бы захотел. Я увиделa, как его серьезное лицо приближается из-за света свечей.

- Две твои груди подобны двум молодым оленятам, - процитировал он "Песнь Соломона" и положил серебряные зажимы на мои соски. Он скручивал их до тех пор, пока я не заскулилa, cжав резиновый шарик.

- Это извращенное поколение, - добавил отец, - дитя, в котором нет веры.

Джеймс снял кляп и застегнул мне на голову безглазую черную маску.

Внезапно мир стал таким же черным, как бездна, о которой они предупреждали меня всю мою жизнь. Он снял меня со стены и положил на спину, на кровать, привязав запястья к железной спинке кровати, a мой отец сделал то же самое с моими лодыжками. Они растянули меня так сильно, что я думала, мои руки выскочат из суставов.

- Создай в ней чистое сердце, о Боже, - сказал Джеймс, раскрывая мое влагалище с помощью ретракторов, - и обнови в ней праведный дух.

Затем он глубоко вонзил в меня смазанный шокер. Глубоко.

- Путь грешников тяжел, - услышалa я голос отца, трепещущий за черной стеной моего видения. - Послушай, дочь моя, и подумай, и приклони ухо.

Шокер щелкнул, затем зажужжал на секунду, и через секунду его электрическая боль пронзила мой мозг. Мои глаза под черной маской распахнулись. Мне хотелось закричать, но пластиковая трубка во рту не позволяла.

- Молчаливая женщина - это дар от Господа.