Я захлебываюсь чувством вины за все происходящее. Меня душит морально-этический аспект. Нельзя же просто сидеть и наблюдать за тем, как твоя подружка влюбляется в мужезверя, которого породила твоя же фантазия, и ничего не говорить. Просто нельзя. Вот так сидеть и молчать? Это неправильно. Неправильно в стольких смыслах. Я должна ей что-то сказать. Я должна…
– …выпить еще вина, Саманта?
– Да, пожалуйста.
Он пытается меня напоить, это очевидно. Я наблюдаю за тем, как он подливает нам вина. Снова, снова и снова. Улыбается мне. Он такой воспитанный и обходительный. Может, он все-таки и не мой. Может, я все же ошиблась? Ведь кролики не едят других кроликов. Даже вина не пьют. У кроликов нет дымки в глазах, а в лицах нет этих острых волчьих черт. Да нет, он не может быть моим. Но блеск в его глазах говорит об обратном. И эта кривая ухмылка. Он знает, как знает и то, почему всякий раз, когда я смотрю на него, я вынуждена отводить взгляд. Потому что смотреть на него – это все равно что смотреть в черное зеркало, проваливаться в сон наяву.
Весь этот ужин с ним и с Авой напоминает бесконечное дежавю. Я точно знаю, в какой момент он наклонится к ней и заглянет ей в глаза пристальным мужским взглядом, от которого у меня всегда вспыхивают щеки. Или когда, наоборот, откинется на спинку стула и кивнет, соглашаясь со всем, что бы она ни сказала. Или когда он скажет:
Телефон вибрирует у меня на коленях, как и весь день. Почему именно сейчас, после нескольких недель молчания? Чего они хотят?
– Что это за звук, это твой телефон, Саманта?
– Нет.
Я точно знаю, как долго он будет смеяться над шуткой, которую она только что рассказала, – ха-ха-ха,