Сейчас Норрис открыл свой рыболовный ящик, вытащил оттуда длинный нож для чистки рыбы и подошел к «бьюику» Хью.

Никто так этого не заслужил, как этот пьяный забулдыга, говорил он самому себе, но что-то внутри у него никак не могло согласиться с этим. Что-то внутри твердило ему, что он совершает чудовищную прискорбную ошибку, от которой может так никогда и не оправиться. Он был полицейским; часть его работы состояла в том, чтобы брать под арест людей, совершающих поступки вроде того, который намеревался совершить сейчас он сам. Вандализм чистой воды — вот что это такое, а вандалы — поганые парни.

«Тебе решать, Норрис, — раздался неожиданно у него в мозгу голос мистера Гонта. — Это твоя удочка. И у тебя есть данное тебе Господом право свободного выбора. Это твой выбор. И выбор у тебя есть всегда. Но...»

Голос в мозгу Норриса Риджвика не закончил мысль. Ему это было не нужно. Норрис знал, что последует за отказом: когда он вернется к своей машине, то обнаружит, что «Базун» сломана пополам. Потому что у каждого выбора — свои последствия. Потому что в Америке ты можешь иметь все, что пожелаешь, но лишь до тех пор, пока можешь за это платить. Если же не можешь или отказываешься платить, то навсегда останешься лишь страждущим.

«Кроме того, он бы сделал это со мной, — раздраженно подумал Норрис. — И кстати, даже не за такую чудесную удочку, как моя «Базун». Хью Прист родной матери перерезал бы глотку за бутылку виски и пачку «Лаки».

Так он подавил в себе чувство вины. И когда что-то внутри снова попыталось сказать ему: ну пожалуйста, подумай, прежде чем делать, пожалуйста, подумай, — он сумел заглушить этот голос. Он нагнулся и начал резать шины у «бьюика» Хью. Чем дольше он делал это, тем больше, как и Майра Эванс, увлекался. На закуску он разбил передние и задние подфарники и, закончив, положил на стеклоочиститель со стороны водителя записку:

Пока предупреждаю. Ты знаешь, зачем я приду в следующий раз, Хьюберт. Ты ударил мою «Рок-олу» в последний раз. Держись подальше от моего бара!

Потом со стучащим как молот в его узкой груди сердцем он снова подобрался к окну. Хью Прист спал глубоким сном, сжимая в руках клок облезлого меха.

Интересно, кому еще на всем белом свете может понадобиться такая старая гряздая штуковина, подумал Норрис. Он держит его так, словно это его сраный плюшевый медвежонок.

Норрис вернулся к своей машине, забрался внутрь, включил нейтралку, и его старый «жучок» бесшумно покатился вниз по дорожке. Он не включил двигатель, пока машина не выехала на дорогу, а потом резко газанул и укатил так быстро, как только мог. Голова у него разламывалась от боли. Желудок противно пульсировал под ремнем брюк. Но он твердил и твердил себе, что все это не имеет никакого значения; он чувствует себя хорошо, ему хорошо, черт возьми, ему просто чудесно.