Дёма рыбачил с артелью уже два года, обучался рыбному делу. Сначала на реке на гребном баркасе, потом парус приладили, в море стали выходить. Пахом был удачлив и суеверен — перед большим ловом с вечера в церкви отстоит, свечек понаставит апостолу Петру-рыбаку, а утром и рыбному царю жертвой поклонится, гусем или курицей.

«Умное теля двух маток сосет», — бурчал отец, смотрел мутными испитыми глазами, матери показывал, чтобы на стол подавала.

И даже трезвым нет-нет да и обидит её, то ложкой стукнет — каша горяча, то за косу дернет — не так глянула. А на сына посмотрит — так и вовсе ярость под кожей ходит — не похож-де, мальчишка на него, Василия, совсем, а бабье блядство у всех на слуху, все суки брехливые… Дёма сжимал кулаки, когда об отце думал.

— Это он не со зла. Как его в рыбацкие артели перестали брать, так и пропал, — говорила мама, в глаза не смотрела, шла с корзиной вдоль борозды, бросала мелкоту, крохотные картошки катились, пытаясь тут же спрятаться в сырой теплой земле, пустить корни, выстрелить вверх крепкой зеленью. Всему живому хочется себя продлить, размножить, в мире закрепить, тем и крутится вечный водоворот.

— Говорят же «кто водкой упивается, тот слезами умывается»…

— Так пьет-то он, а умываешься-то ты. А брать потому и перестали, что пил до чертей, нет?

Дёма взялся за лопату — зарывать картофельных детенышей. Поле отцу община выделила далеко, не находишься, но было в том и добро — первый год по осени кто-то полурожая ночью снес, так Василий теперь с лета шалаш ставил, вооружался вилами и ножом, и жил здесь у поля два месяца, мать хоть дух успевала перевести.

— Пустое это, — сказала она наконец. — Мне уж все равно. Ничего не важно, ничего не трогает. Только ты, Дёма, твоя жизнь, твое счастье… Призыв скоро, я слышала, как вы с ребятами про солдатскую долю говорили… Да ты у нас один сын, не погонят тебя жребий тянуть.

— Я б в матросы пошел бы, — сказал Дёма задумчиво. — На воду…

И осекся, глядя как у матери рот скорбно сжался и брови взлетели, как у богородицы на потемневшей иконе. Больше они про то не разговаривали.

* * *

Дёма оделся, стараясь не скрипеть половицами — пусть мама подольше поспит. Думал, брать ли тулуп — остальные-то артельщики вечером у костра понапьются, разогреются, а Дёма никак алкоголь не принимал, сразу выворачивало, горло будто ссыхалось.

Открыл створку курятника, лучиной посветил, ухватил ту самую курицу. Думал — клекотать станет, клеваться, но та сидела под рукой тихо, прижалась доверчиво, так что Дёме и жалко стало. Но его была очередь подарок нести рыбьему царю, чтобы тот отдарил хорошим промыслом. Ладонь вдруг намокла и он, вздрогнув, перекрестился, картуз снял и туда курицу сунул, чтобы голой кожей не касаться. Мать велела прятать умение страшное, но иногда кровь гудела, жажда распалялась внутри — забрать воду, позвать ее к себе, она и выйдет. Горло пересыхало, драло, мысли все только о воде, что бьется в живом существе под тонкой пленкой кожи, носит жизнь по жилам, наливает мышцы, смазывает кости — дотянуться, осушить, вобрать в себя. Чтобы толкнулась живая вода в ладони, теплая, соленая, а он бы голову опустил — и пил ее взахлеб, вбирая в себя чужую жизнь.