Кто-то откашлялся, повисло неловкое молчание.

— А что с вашим Ясси потом было? — спросил Дёма, чтобы его разбить. — Таки утоп?

— Не. Ядром турецким жахнуло — в лоскуты, нас рядом потрохами кровавыми забрызгало, — Селиванов помолчал. — Ну хоть ноксам не достался. Он говаривал — если попался духу водному, надо металлическое чего найти быстро — иголку, пуговицу, на крайний случай — крест нательный. В воду бросить и сказать «Нокс, нокс, возьми железо в воде заместо моей крови».

— А я слыхал — чтобы леший не забрал, надо шишку еловую в жопу сунуть, три раза крутануть и подпрыгнуть, он испужается, только и видели…

— Кому сунуть-то, ему или себе?

— Ну это как дотянешься…

Все смеялись, пили, кто-то песню затянул, Дёма и не заметил, как уснул, привалившись к большому гранитному валуну.

* * *

Дома пусто было, только печка теплилась, пахло свежим хлебом, кашей и перегаром. В тишине послышался ему вдруг тихий дальний звук навроде стона, он осмотрелся, даже в подпечек заглянул — там спал кот Брун, отличавшийся мерзким нравом и особой нелюбовью к Дёме. Впрочем, его никогда кошки не любили — шипели, убегали, близко не подходили.

Дёма взял миску, наложил каши, сел есть, наслаждаясь одиночеством, так-то одному побыть разве что в лесу можно было, да грибы еще не пошли, а охотиться он не умел. Брун вылез из подпечка, потянулся, глянул недобро, коротко мявкнул и поднял голову, принюхиваясь. Дёма проследил за его взглядом, и каша в горле встала комом — на беленом боку печи краснел на высоте роста густой кровавый отпечаток с ладонь размером, с прилипшими двумя длинными волосками, один был каштановый, один седой.

— Мама! Мама!

Дёма заметался по избе — на полатях только одеяла сбитые, под лавками, в сенях — никого. На крыльцо выскочил, толкнул дверь в подклет — та на локоть открылась и уперлась в мягкое, тяжелое, дальше было не сдвинуть. Дёма протиснулся в щель, ноги подогнулись, он упал на колени рядом с матерью. Она лежала на спине, белое лицо ее казалось совсем юным, вымытым страданием. Дёма попытался поднять ей голову — пальцы провалились в мягкое, липкое, осколки кости ходили под волосами. Мать застонала.

— Оставь, Дёмушка, — сказала она тихо. — Не двигай меня, всё уж. Посиди со мной, сына…

— Где он? — спросил Дёма сквозь зубы. — Я его…

— Не надо, — прошептала мать с трудом. — Такой уж он есть. Такая природа его, сам знаешь, как со своей природой совладать непросто. Он не со зла…

— А что же тогда — зло? Что, если не это?

Он принес ковшик из ведра в сенях, руки тряслись, вода плескалась. Напоил маму, взял за руку и сидел так, пока солнце не переползло приоткрытый проем во двор. Тень от кадушки сдвинулась, накрыла мамино лицо. Она заерзала, застонала сквозь стиснутые зубы.