— Без печени до утра протянешь, — сказал он. — У тебя целая ночь. Длинная. К рассвету уже мечтать о смерти будешь. А там и она придет…

* * *

Мать он унес далеко, к реке и похоронил под приметным, раскидистым молодым дубом. Хорошо там было, привольно на холме, ей бы понравилось. Там сидел до рассвета, положив руки на землю, чувствуя, как пульсирует вода в травяной шкуре холма, как шевелятся в ней неисчислимые существа от личинки до крота, как движется вверх по стволам тяжелая, густая кровь деревьев. В реке мешались струи ледяных придонных источников, ручьев, бегущих из-под полей, снегов, растаявших в далеких горах, скребущих небо в сотнях верст отсюда. Все было едино, все билось и дышало, везде была живая вода, и всю ее он мог позвать к себе и расплескать, выпустить, освободить.

— Господи, — прошептал он, поднимая заплаканное лицо к розовеющему небу. — Что же я такое?

* * *

Мельникова Ивана — того, что с водянкой родился — дальше двора не выпускали. Многие могли недоброе учинить, по суеверию ли, по злобе или по недомыслию. Сидел мальчишка на лавке у стены, слюни пускал да солнышку улыбался. Дема пошарил в кармане, нашел пряник засохший, сунул убогому угощение. Тот потянулся, уронил — пряник упал в пыль и Дёме отчего-то стало стыдно и неприятно.

— Отец-то дома? — спросил он мрачно. — Поговорить надо…

Мальчик улыбнулся светло, слюни по лицу размазал, чавкая пряником, кивнул.

— Батя рад будет, — сказал он вдруг чисто, без обычного своего мычания. — Ты все хорошо придумал. По воде ходить станешь, у воды жить, чужую воду пить, свою беречь, двести лет ей не течь. Мать испил, отца сгубил — друзей схоронишь, царя схоронишь, вождя схоронишь, врага схоронишь. Кто тебя полюбит — будут камнями в земле лежать, кого ты полюбишь — будут в воде плыть, стыть, приплод растить…

Дёма отшатнулся от мальчишки, как от жаркого языка костра, к лицу метнувшемуся. Перекрестился, а Ваня уж про него забыл, пряником занялся. Дёма картуз поправил, на крыльцо взбежал — мельникову старшему, Пахому, жребий солдатский выпал, ужо вся семья обрадуется, если Демьян Рябинин за него добровольцем пойдет. Только в матросы бы получилось попроситься…

* * *

Граммофон всё пел, как утомленное солнце нежно с морем прощалось, но что-то в комнате изменилось, и не к добру.

«Зачем я согласилась? — думала Настя. — Столько лет… ни разу, а тут распахнулась вся, на дачу с незнакомцем поехала, вина выпила. Или так уж изголодалась по рукам сильным, по запаху мужскому, по горячему весу на своем теле? Так почти все бабы сейчас голодают, не повод стыд терять, да и осторожность… Дура, коза драная…»