Демьян улыбнулся ей, и сердце сжалось — предчувствием не страсти, но смерти, пришедшим, наверное, от крови бабушки-саамки. Говорят, что все саамы колдуны, что смерть свою чуют и иногда отвести могут. Мужчина напротив поставил на стол бокал — не с вином, а с водой. Редкая драгоценность — мужик, что спиртного не пьет совсем. Сколько лет ему было — не понять, когда познакомились в книжном магазине, казалось — за сорок, сейчас же, в свете свечей, выглядел совсем молодым парнем.

— Люблю живой огонь, — сказал он задумчиво, проводя пальцем над свечкой. — Куда теплее и нежнее электрического света, вы не находите, Настя? Раньше в избах лучины жгли — полено щепили тонко, ставили горящую палочку в светец, а под него — миску с водой. Вода угольки тушила и пламя отражала — посмотришь, будто жидкий огонь налит… Красиво было, душевно.

— Это до революции было? — уточнила зачем-то Настя. Он кивнул.

— Да, давно… Жизнь меняется. Вода течет, время как вода утекает… Пойдем, Настя.

Он поднялся, протянул ей руку, смотрел повелительно, а за приказом виделась в глазах страшная жажда, желание всю ее в себя вобрать, выпить, так, чтобы не осталось ничего от нее, Насти Сиповой.

«Что же это такое? — думала она. — Что же он такое?»

И тут словно бабушкины истории кусочками мозаики сложились. Сопротивляться его воле было трудно, но она с усилием подняла руку, сорвала талисман свой заветный, теплом тела налитый, бросила в стакан воды на столе.

— Нокс, нокс, — сказала она пересохшими губами. — Возьми железо в воде вместо моей крови…

Демьян ошеломленно поднял брови, засмеялся, зубы влажно заблестели.

— Так вот, да? — сказал он. Поднял стакан, отпил. — Это все суеверия, девочка. Железо, вода, черный петух, три капли нижней женской крови…

Посмотрел на дно стакана и замер. Допил воду, вытряхнул на ладонь Настин шейный кулон на серебряной цепочке — пулю, что в сорок третьем под Курском вырезал из ее груди полевой хирург Михайлов, хороший был человек, замуж ее звал тогда, долго она по нему плакала. Настя прикрыла глаза. Предчувствие смерти теснило ее единственное легкое. Демьян приподнял ей волосы над шеей, надел кулон обратно. Положил руку ей на грудь, на страшный шрам, который она никогда никому не показывала.

— Санитаркой? — спросил он тихо.

— Медсестрой, — ответила Настя. — Перед войной… курсы… неважно уж.

И заплакала, горячие слезы покатились по щекам.

— Давай уже, — сказала она. — Не тяни. Собрался убивать — убивай.

Ей вдруг горячо сделалось, будто огня хлебнула, дыхание встало в горле.

— Тс-с-с, — сказал Демьян.