— Никуда не делась, — говорит Наташа и разбинтовывает руку. Дима смотрит и ахает — вся внутренняя сторона руки покрыта глубокими разрезами, в слабом свете фонаря они выглядят черными.

— Ты что же делаешь? — восклицает он, когда Наташа достает из кармана нож для бумаги и выдвигает острое лезвие. — Прекрати, дура сумасшедшая!

Наташа проводит ножом по коже между чуть поджившими, более старыми ранами. Почти не морщится. Кровь бежит на землю чёрной струйкой.

— Чего ты, как девочка маленькая, — говорит она. — Заткнись и смотри.

Дима вскакивает, чтобы убежать от нее подальше, но не успевает, замирает, ошеломлённый. Листва на площадке закручивается маленьким вихрем, и из его центра поднимается фигурка, идёт к нему. Дима дрожит всем телом, дыхание застревает в его горле, он опирается спиной о грибок. Наташа держит руку наотвес, кормит своей кровью маленький призрак. Кровь течёт на землю и тут же исчезает.

— Раз пришла ко мне любовь, — говорит Лера и протягивает тонкую прозрачную руку к взрослому, сорокалетнему лицу мальчика Димы, гладит его по щеке.

Он стонет и теряет сознание, тяжело оседая вдоль белой металлической стенки. Наташа и Лера одновременно вздыхают.

— Иди за мной, — говорит призрачная девочка. — Я покажу, где. И будь осторожна. Он придёт за тобой. Скоро. Он уже планирует, как.

1989

От поцелуев кружилась голова. Лера уже вообще ничего не соображала, она как будто парила в тёмной горячей невесомости.

— Подожди, — говорила она Диме, но он снова лез целоваться. Снаружи в металлический домик постучали.

— Эй, Диман! — мальчишеский голос ломался и был освежающе грубоват. — Мы всю самогонку продали, возвращаемся. У них прощальный отбой, все соплями обливаются по корпусам. Изгиб гитары жёлтой, всякое такое. Костёр через два часа. Ты с нами домой идешь? Или тебе там хорошо со своей…

— Эй! — возмутился Дима, отрываясь от Лериных губ. — А в лоб?

Снаружи радостно заржали.

— Валите, — сказал Дима. — Я потом приду.

Мальчишки зашуршали листьями, ушли, пересмеиваясь и переговариваясь.

— Я ничего про тебя не говорил, — извиняющимся тоном начал Дима. — Они вообще дураки, ничего не понимают… Аааа!

Лера опустила руку вниз и расстегнула его джинсы. Всё казалось странным и знакомым одновременно — девочка Лера никогда не делала ничего такого, не касалась этой горячей, шёлковой, бьющейся в ее ладони плоти. Но женщина Ева в ней трогала её миллиарды раз, и знала, что делать, и знала, как.

Времени не было, ничего не было, только темнота, и дыхание, и жажда.

— Ой, блин, извини, — сказал Дима, когда к нему вернулся голос.