Из-за гобеленов, притворяющих вход в заднюю комнату, выбрался, кряхтя, старик в меховой жилетке. Загорелое лицо было иссечено морщинами, белоснежные волосы заплетены в косу. В мясистых мочках болтались массивные золотые серьги с изумрудами, и пальцы сверкали перстнями.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался хозяин лавки, пристально изучая гостя сквозь дымчатые стекольца очков.

Платон откашлялся; в кругу кукол он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Говорят, вы оживляете мёртвых.

Некромант хмыкнул. Окольцованная рука лениво погладила одного из человечков по лысоватой макушке.

— Допустим.

— Мой сын погиб осенью.

Воздух в магазинчике был затхлым и словно бы перчёным, из решёток под потолком шёл жар, и Платон размотал шарф, потрогал взмокшую шею. Мерещилось, что куклы на периферии зрения корчат ему рожицы.

— Вы принесли фотографию?

— Да, — он извлёк чёрно-белую карточку. — Это мой Митя.

Мальчик десяти лет беззаботно улыбался со снимка, но на лбу его зловещей меткой алело тавро: отпечаток порезанного отцовского пальца. Старик поправил очки. Куклы разглядывали фото через его плечо, и впервые Платон подумал, что совершает ошибку. У перламутровых человечков были тоненькие грациозные кисти; он вспомнил руки соседской внучки, когда та терзала цыплёнка, искусственное щёлканье, которое они производили.

Некромант бросил фотографию в карман жилетки, и Платон хотел запротестовать, но слова старика развеяли сомнения.

— Я могу вернуть вашего Митю.

Сердце бешено заколотилось.

— Не бесплатно, конечно.

Озвученная сумма была гораздо меньше той, что причиталась за воскрешение маленького, ничего не успевшего в жизни, человека. Газетный свёрток с купюрами шлёпнулся о стойку. И исчез мгновение спустя в недрах жилетки.

— Письменное согласие матери при вас?

— Его мать умерла во время родов. Я растил его один.

Соболезнующий кивок.

— У вас есть его игрушки? Нужна самая любимая.