Я надеялся, что не ошибся, и действительно вижу страх в расширенных глазах фашиста. Он что-то вопил мне, или какому-нибудь кровожадному северному богу.

До лобового столкновения оставались секунды.

— Он мой! — воскликнул Волгин, ловя в перекрестие прицела немецкого аса и нажимая на гашетку. — Гуте нахт!

Застрочила стрелковая установка.

Пулемётная очередь проклевала «мессеру» «фонарь» и разнесла в клочья лицо пилота. Он задёргался, кровь обагрила стекло. Я нырнул под фюзеляж немца. Утративший возницу истребитель прогудел над нами и спикировал вниз. Облако поглотило его.

— Рано радуешься, Тарас, — сказал я ликующему пулемётчику. — Попробуй установить связь. Мы горим.

Он коротко взглянул на левое крыло, изрыгающий пламя мотор. Заколдовал над ПУ.

Я переключил баки. Давление масла упало до нуля. Мотор фыркал в предсмертных муках.

— То же ржание и улюлюканье, — доложил Волгин.

Мы мчались вперёд. Кабина наполнилась гарью.

— Экипаж, покинуть машину.

Волгин кивнул, прикоснулся к запястью Шлычкова:

— Прощай, Костя. Будем живы, помянём.

Потом улыбнулся мне из-под усов:

— Свидимся на земле, батя.

Я проследил, как распускается белый одуванчик его парашюта.

Четырнадцатый кометой прошил облака. Пламя шелестело по обшивке, лизало хвост.

Пора. Я отстегнул ремни, снял маску и краги.

Встал, цепляясь за стены, борясь с креном.

Открыл «фонарь» и в последний раз посмотрел на Шлычкова.