Обыкновенного писателя двенадцать мудрых дев доводили бы до истерики, но ему это было нипочем, потому, что он прежде был лейтенантом в армии, как и все современные писатели. Он был артиллерийским лейтенантом и сочинял даже во время маневров, под грохот десяти батарей. Так он был трудоспособен и трудолюбив.

Но писатель был не только знаменит и старателен, но также безмерно честолюбив. Ему хотелось, чтобы никто из других писателей не мог печатать больше сочинений, чем он, и чтобы никто из них не имел большего количества читателей. Потому-то он и работал день и ночь, потому и содержал две дюжины беспрестанно стучавших на машинках барышень.

Была у него еще одна, двадцать пятая, барышня, которая принимала почту и вырезала из газет все то, что в них выходило из-под пера знаменитого писателя. Все вырезки она вклеивала в альбом, на котором его имя красовалось большими золотыми буквами.

В столице выходило семьдесят восемь ежедневных газет и, кроме того, двадцать семь ежедневных журналов, и в каждом номере было какое-нибудь сочинение знаменитого писателя – можете себе представить, сколько клея переводила та барышня. Но работа ее все же вполне удовлетворяла.

«Клеить всяко лучше, чем стучать, – думала она, – а я как-никак помогаю великому писателю, да еще и деньги получаю!»

Однажды «великий» сообразил, что за последние годы он посетил зубного врача не менее двадцати одного раза, просиживая с раскрытым ртом по получасу, а иногда и по часу, решительно ничего не делая – ну вот совсем ничего! Сколько чудных рассказов о Словакии и Словении мог бы он за это время сочинить. Он так обозлился на собственную лень, что был готов самолично надавать себе пощечин.

Он стал придумывать, как использовать впредь время, проводимое в зубоврачебном кресле. Он посвятил этому целую минуту, а это было очень много по меркам знаменитого писателя, чье время – деньги.

Наконец он воскликнул:

– Вот что: сидя в зубоврачебном кресле, я рожу великолепную идею для повышения моей популярности – так, чтоб вовсе не знала границ. Довольно досужих размышлений!

Сочтя дело решенным, он обернулся к двенадцати барышням и стал диктовать им заглавия двенадцати рассказов – жутко смешных и неимоверно жизненных зарисовок от лица вечно пьяного прусского обер-лейтенанта.

– Целую ваши ручки, фройляйн Фрида, – крикнул он сидящей около него барышне. – Прошу вас, без разбивки – совсем без всякой разбивки – мое имя!

* * *

– Я бы вам на этот раз порекомендовал хлороформ, – сказал зубной врач.

– Ни за что, – возразил знаменитый писатель.