Пока помощница архангела парировала удары, шла в атаку, без устали реагировала и держала темп, предложенный ими друг другу, тем, кто смотрел на нее издалека, казалось, что ее окутывает музыка, и ангельская дева двигается как в сольном танце, навязывая Варфоломею свой стиль борьбы. Она играла партию порхающей по ветру богини. Инициатива оставалась за ней, красота боя исходила от нее, жесты рождали неведомую тактику. Всего этого не готов был признать Варфоломей.

— Вот это да! Ты посмотри, как идет! — выдохнул Варахиил, повиснув на плече Габри и во все глаза глядя на Агнесс.

— Никогда не видел ее такой! — изумился Габри. — Это не дуэль! Это первая скрипка! Это повелительница меча!..

— Это главный бой нашей девушки!.. Глядите, сейчас будет одержана победа чистоты! — воскликнул Рафаил. Его ангелы облепили его, как озерные цветочки, и смотрели за Агнесс. — Никогда не думал, что женщины сделают своим лучшим делом битву!.. Но она доказывает нам второй раз за сегодня, как мы ошибались!..

— Это не приемы Михаила, я их знаю, — поддержал Габри. — Я видел их тренировки, он не учил ее такому! Ах, Варх, приведи же Салфа, он должен ее видеть!..

Она взмывала, как журавль, удлиненная станом. Это не была богиня войны, но чистой красоты, вложившая в свою руку меч для того, чтобы он воплотил ее в бою. Лезвие летало в воздухе, описывая историю битвы, как кисть художника, и действуя как соизволение Всевышнего — знающее, предугадывающее, точное.

Силуэт превратился в изящество и силу. Она осталась женщиной, она стала ей заново, сочетающая грацию и необыкновенную меткость, предопределенную направленность, непохожую ни на что, явившуюся впервые во всей своей красе, новой струей среди отработанных маневров ангельского войска. Ее глаза сияли неземным светом, лишенные всех мужских правил, она, как бутон, раскрылась новой, и женщина воевала среди мужчин как женщина, не прячась, но высоко подняв голову, возносясь рожденной звездой на общий небосклон, чтобы все могли видеть то, что было скрыто веками.

Варфоломей наконец уловил новацию и впал в некое замешательство, не умея угадать за этим бьющим ключом молодости и великолепия привычных для себя комбинаций, которые даже при всех ухищрениях он научился распознавать еще до нанесения удара. Он реагировал на творческий порыв порой впритык, порой даже немножко запоздало, и если первое время его спасала сминающая все жестокость, то теперь он стал все больше и больше уступать.

Агнесс переменила опорную ногу и, отбившись, круговым движением переместила бой со спуска на подъем скалы. Варфоломей чувствовал, что его гонят к обрыву, но поделать ничего не мог. Первый генерал, стиснув зубы, отступал. Глаза его подернулись пеленой.