Заплывшее лицо кузена скривилось:

– Людочка. Людочка, прости. Они…

Мила ахнула:

– В больнице?!

– Нет. – Поль зашел и посадил ее, не понимающую, в кресло. – Людочка… Они… мертвы.

Кажется, кузен говорил еще что-то. О драке в притоне, о том, как ему помогли сбежать и как он, обернувшись, успел увидеть… Поль говорил много чего, но перед глазами Милы продолжало стоять одно: лицо Коленьки, что из смугло-золотистого и живого становилось лунно-бледным и неживым. Мир катился в ад, и там, где раньше было горячее сердце, осталась дыра глубиной в бездну.

– Ты – ничтожество! – скрежетнула Мила и, пошатываясь, встала.

Кузен, который последние полчаса молил ее о прощении, умолк на полуфразе.

– Ты никогда не добьешься успеха, – добавила она и достала папку с рисунками.

Неизбитая половина лица Поля побагровела.

– Ты просто жалкий… подлый… мерзкий дилетант… с дурными фантазиями! – прошипела Мила – и стала рвать его рисунки.

– Нет!..

Он бросился к ней, пытаясь спасти хоть что-то, но Мила запустила в него сахарницей. А затем и вовсе стала кидать все, что только попадалось ей под руку.

– Убирайся! Вон с моих глаз и из моей жизни! Лучше бы ты, ты, ты, ты умер!..

Мила орала и рыдала, круша и разрывая все, что могла. Она не заметила, когда Поль исчез, прихватив несколько спасенных клочков.

Ей было уже плевать. Хотелось свернуться в клубок, словно подыхающая кошка, и наконец покинуть этот жестокий мир.

Следующие дни слились в один: серый, мрачный… полный колокольного звона. Дядя Николая сумел нанять людей, чтобы те отыскали тело племянника, и сам организовал похороны. Мила больше не плакала: кончились слезы. Оставалось одно-единственное, последнее желание. И для его осуществления не хватало лишь Поля.

Поэтому она почти обрадовалась, когда спустя два дня рядом с ней остановилась пролетка.

– Людочка! – На нее смотрел Поль, с чьего лица еще не исчезли синяки. – Садись, подвезу.

Мила как раз шла к нему, отдать восемь сохранившихся рисунков, и кивнула, принимая приглашение.