Невпопад стукнуло сердце. Следом дрогнуло золотое. Губы шевельнулись, начиная улыбаться.

Неужели? Неужели ее желание сбудется?

Мила открыла глаза. Неловко села, с усилием преодолев дурноту.

Так и есть. Грязный, полный бандитской шушеры, притон. Мрази, по ошибке именуемые людьми. Те самые, которых так и не поймали.

«Спасибо, милый Поль. Ты все-таки помог мне».

– Эй, встает! Смотрите-ка!

– Ну, кралечка? Что делать будем? Сама разденешься, али как?

В улыбке Милы сверкнули оскаленные зубы:

– Сама, лапонька. До конца жизни запомнишь.

Веселый гогот кругом, потирание грязных рук.

Слишком пьяные, чтобы понять, что́ не так. Слишком глупые.

И неистовое, горячее золотое сердце, прожигающее кожу. Тропический жар преисподней вокруг.

Мила скинула шляпку и туфельки. Стянула платье и нижнюю юбку без всякого стыда. Сбросила лиф с панталонами. Избавилась от чулок, разорвав их ногтями.

Вопли с похабными замечаниями стали громче. Вот-вот напряжение достигнет пика.

Но, когда Мила осталась в чем мать родила, произошло другое.

Голая, с единственным украшением – золотым сердцем, – она лихорадочно задрожала. И те, кто шагнул было к ней, замерли на полушаге, раскрыв щербатые рты.

– Что…

Белая кожа пошла шоколадными пятнами. Волосы побелели, встав веером орлиных перьев. Нежные руки забугрились мускулами, скрученными жилами, а зубы полезли из десен, обращаясь в каменные лезвия, в острый обсидиан, что уже сменил каждый ноготь на руках и ногах. И Мила прыгнула – с места, без малейших усилий – чтобы влететь в мерзкую толпу.

Крики, вой.

Первая кровь, окрасившая губы. Сладкая и соленая, как приправленный острым перцем шоколад.