Уже у лифта, утопив пальцем красную, прожженную в центре, кнопку, Вика вдруг сказала:

— А знаешь, я ведь тогда была в тебя влюблена…

* * *

Лифт довез нас до четвертого этажа и выпустил на самой обычной лестничной площадке. Влево и вправо вели две двери — крашеные, деревянные, запертые на врезной замок. Все, как и у меня когда-то. Я попытался угадать, куда свернет Вика, выбрал правую дверь. Не угадал. Она отворила левую.

Эта квартира когда-то знала лучшие времена. Все здесь пришло в запустение. Стало совсем стареньким. На кухне лилась вода, работал телевизор. Вика захлопнула дверь.

Я остановился на пороге, разулся. Девчонка достала из тумбочки почти новые мужские тапочки, сказала смущаясь:

— Папины. Остались с тех времен, когда…

И замолкла. Я и сам догадался, что с тех времен, когда ее отец еще был жив. Шум воды тут же стих.

— Викочка, это ты? — спросили из кухни.

— Я, мам, но не одна.

— Со Славочкой?

Вика быстро глянула на меня, улыбнулась. После чего ответила матери:

— Нет.

— А с кем? Со Светой?

— Нет, мам, нет. С, — она запнулась, — Сережей. Ты его не знаешь.

— Не знаю?

В коридоре появилась уставшая женщина. Белым вафельным полотенцем она вытирала руки.

— Что еще за Сережа?