Они прибыли в Нью-Йорк в час ночи, и город поразил Люцифера. Алиса сняла им в гостинице комнаты, пообещав завтра взять его с собой в город и прикупить ему хорошую одежду. Долгая дорога вымотала ее, но сон не шел. Она пошла в его комнату, где он ожидал, в изголовье мерцали спаренные ночники.
— Кто ты? — спросила его она.
— Пока никто, — прошептал он.
2
2
Сенобит поднимался по ступеням к крепости, заваленным каменными обломками, но сохранившим свою функциональность после прохождения ударной волны по воздуху и земле. Он обернулся посмотреть на яркие взрывы золотого и алого пламени, вырывающиеся из проломов в камне, разрушившем город- сила извержений была достаточной, чтобы проломы широко разверзлись, высвобождая еще большие потоки огня. Он понаблюдал немного и вернулся к своему восхождению, его вытянутая, тонкая тень, отбрасываемая пожарами, простерлась перед ним до самой верхней ступени. Он не успел преодолеть последние две ступени, чтобы самому оказаться на вершине, когда прокатилась вторая ударная волна, гораздо более сильная, по сравнению с первой. На этот раз толчки не утихли. Они неуклонно усиливались. Очень осторожно Сенобит отступил на шаг, не сводя глаз с пламени. Картина из камня, дыма и подземных толчков по своему характеру претерпевала некие изменения, толчки уступали место приливным движениям, обладающим масштабом надвигающегося цунами.
Следующая ударная волна сбила его с ног, и он упал. Под напором волны, треснувшая пороговая плита провалилась под ним, усугубив его падение. При приземлении, его лицевые кости треснули в дюжине мест, и внезапный прилив боли, некогда бывшей столь надежным источником удовольствия в давно потерянные годы, теперь являла собой только страдание. Его организм восстал. Его тело было отмечено собственными цунами, проникающими глубоко в раковую яму его желудка и еще глубже, в кишки, где гниль превращалась в осколки камня. Казалось, что его тело пытается вывернуться наизнанку. Он издал звук, отчасти походивший на отрыжку, отчасти — на всхлип, а потом его вырвало: хлынула кровь, почти черная и густая словно мокрота. Сквозь шум ее журчания он услышал гораздо более низкий звук, и какая-то часть его самого, способная, даже посреди этого неистового распада, отстраненно оценивать происходящее.
Обильная рвота лишила его сил контролировать свое тело, его разбитое лицо так исказилось от крика, что губы рвались подобно мокрой бумаге. Теперь в нем не осталось ничего, кроме последней слабой надежды на то, что его глаза откроются, и он сможет посмотреть и увидеть последнее зрелище, уготовленное ему Адом.