— Да, если бы у меня была такая мамаша, я бы тоже всем врала, что я сирота, — громко шептались мои одноклассники.

После этого мне придумали еще пару прозвищ. Но в детском доме я жила с куда менее воспитанными подростками, чем деревенские, поэтому особенно разницы не ощутила.

О случившемся сразу сообщили нашим опекунам.

— Акылай, — Светлана Алексеевна, как и в любой другой день, встретила меня на кухне — ей приходилось постоянно готовить, чтобы прокормить всю ораву приемышей, — мне звонили из школы, сказали, что приходила твоя мать сегодня.

Она, говоря это, чувствовала себя так же глупо, как и я.

— Провела спиритический сеанс во время обеда, — я села за обеденный стол на скамейку, перетянутую искусственной кожей. — Это мать Арины была.

— Так я и думала. Ты поступила правильно, — она развернулась ко мне, вытирая руки об фартук, — прикрыла подругу. Но если тебя будут из-за этого обижать, не молчи и сразу звони мне, хорошо?

Светлана Алексеевна осталась для меня лучшим примером педагога, хотя, исходя из наших редких бесед, соответствующего образования у нее было. До открытия детского дома семейного типа она работала поваром-кондитером, даже некогда известным в наших краях, — и много лет спустя иногда перед праздниками у нее заказывали торты, но предпочтения она отдавала, конечно, нам. На праздники мы не оставались без сладкого. А на кухне лежала записная книжка, куда она записывала любимые изделия воспитанников и готовила их на дни рождения. Для меня это был торт «ежик» — большое пирожное «картошка», покрытое жирным кремом и посыпкой в виде звездочек.

Наша «приемная мама» никогда на нас не кричала: градус воспитания снижался соответственно возрасту подопечных. Старших, — в то время 14-летнюю меня и 16-летнюю Арину, — практически не трогали, нам давали много самостоятельности и свободы, чем мы порой злоупотребляли, но, наверное, именно благодаря такому подходу мы не попали во что-то по-настоящему страшное. Самое страшное, что могло бы произойти, случилось спустя много лет и именно по этому поводу мы собрались в поминальном кафе.

Светлане Алексеевне и Семену Ивановичу, — ее мужу, — как настоящим родителям полагались места в самом центре зала. Они почти все время молчали, и их горе было намного тише страданий биологической матери Арины, которая незаслуженно сидела рядом с ними. И пока Татьяна раскачивалась и верещала, они только пару раз поднимали глаза, смотря на фотографию погибшей воспитанницы, а затем встречались взглядом со мной.

— Моя Ариночка! — воскликнула Татьяна Михайловна и, едва не завалившись назад, залпом опустошила граненый стакан с водкой. — Как же я теперь без тебя?