— Матвей Фарисеев, остановитесь, если Вы нас слышите и понимаете, иначе нам придётся применить к Вам определённые силовые меры ради Вашей собственной безопасности, — прозвучал из рупора до противного официальный голос. Лодка, конечно, быстро догнала его и теперь плыла наравне с ним, только пятьюдесятью метрами ниже.

— Матфей! — воскликнул Шут, но его, конечно, никто не услышал. — Меня зовут Матфей!

— Повторяю, остановитесь. Если Вы упадёте с высоты, на которой сейчас находитесь, то вряд ли выживите.

— Ну уж нет, — отвечал сквозь зубы Шут невидимому оппоненту. — Посмотрим, как вы меня отсюда достанете… Посмотрим…

На самом деле, Шут был абсолютно прав в том, что достать его сейчас было очень сложно: он находился на одном из уступов практически отвесной скалы, так что подступиться к нему можно было разве только с воздуха, и то не факт. Повторять подвиг эквилибриста и карабкаться вверх по крутым горным склонам на высоту в пятьдесят метров, которая, ко всему прочему, постоянно росла, вряд ли бы кто отважился; можно было спуститься сверху, но за время, что опытные альпинисты дойдут до уровня сбежавшего юноши, тот уже успеет отойти на приличное расстояние и скрыться из поля досягаемости. Оставалось только ждать действий одной из сторон, причём тот, кто делал первый ход, сразу же оказывался в проигрышной ситуации.

Шут нашёл более-менее широкий выступ и остановился на нём передохнуть. Сейчас уходить со своей позиции было очень рискованно, а потому он этого не делал; кроме того, ему было интересно, что предпримут его «спасатели». «Ну не пришлют же они вертолёт, — подумал Шут, отыскивая взглядом столпившихся наверху альпинистов. — Слишком много чести».

Действительно, долгое время ничего не происходило; около двух часов Шуту пришлось простоять на высоте двадцатиэтажного дома — за этот период от греха подальше он поднялся ещё на десять метров — под палящим полуденным солнцем, отчего выгодное положение постепенно превращалось в невыгодное. «Если я простою так ещё хотя бы час, — вяло подумал Шут, обливаясь потом, — то просто упаду».

Ему с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, но за всё то время, что он стоял на практически отвесной скале, у него ни разу не появилась мысль сдаться. Шут вспомнил «полёт феникса»: тогда ему было так же жарко, как и сейчас, даже кожу жгло примерно так же, только вот голова не шла кругом от полуденного солнца и монотонного шелеста волн. Шут предполагал, что такое может случиться, и если бы у него был выбор, то, конечно, он бы сбежал в другой, пасмурный день… Но выбора не было.