К нему никто и никогда не обращался «Мотя», поэтому, когда при первом знакомстве Лука Алексеевич назвал его так, Шут даже не понял, что это обращались к нему. «Матвей» — да, «Фарисеев» — да, «Мэт» — да, «Шут» — да, но никак не «Мотя». Почему именно Лука Алексеевич вдруг так ласково обратился к нему и почему именно «Мотя», Шут не знал, хотя и догадывался, что старику было жаль такого молодого парнишку, загремевшего в психиатрическую больницу.

Шут всё бежал сквозь сосновый бор, местами перемешанный с непонятно как оказавшимися здесь широколиственными деревьями, не уставая и не думая уставать, с трепыхающимся в горле сердцем прислушиваясь к звукам позади себя. Погони пока не было. Шут прекрасно знал, что это очень обманчивое спокойствие, что это лишь иллюзия и что через некоторое время ему будет негде спрятаться от белых лучей фонариков полицейских, но он всё равно не терял надежды. На этот раз он решил уйти через морское побережье, потому что Шут знал, что так называемый «дикий пляж» растянулся приблизительно на километр, а за ним не было никакой дороги: крутые, скалистые горы ныряли прямо в море, и между ними не было даже узенькой тропинки. Там его поймать будет гораздо, гораздо сложнее.

«Я не просто посвятил свою жизнь цирковому искусству, я отдал её ему, и кому, как не Вам, Лука Алексеевич, это знать! — продолжал свой эмоциональный внутренний монолог Шут, скача с камня на камень, как горный козлик. — Я был лучшим гимнастом своего города! Меня вызывали на бис! Сотни людей замирали от страха, когда я стоял на одной руке на канате и, практически сомкнувшись в кольцо, касался ногами кончика носа, а подо мной жадно глодали беспомощное дерево языки пламени! Это был один из самых сложных трюков. Он назывался «кольцо смерти»…

Здание больницы осталось позади, однако Шут и не думал останавливаться, потому что цена даже самой короткой передышки могла быть очень велика. Пока он бежал по лесу, ему было хорошо: здесь была прохлада, а вот дальше, там, где он собирался идти, не было никакой тени, и это немного волновало. Шут чувствовал, как в придачу к его врождённой чрезмерной энергии, называемой синдромом Туретта, которая заставляла его постоянно двигаться и что-то говорить, прибавилось волнение и непривычная физическая нагрузка. Сердце, итак с учащённым пульсом, билось, словно бешеное, судорожно перекачивая кипящую кровь, а та, в свою очередь, набатом отдавала в ушах, заглушая собой возможную опасность. Картинка перед глазами Шута, несмотря на полумрак, постоянно царящий в сосновом бору, была какая-то слишком резкая и переконтрастненная, отчего смотреть было тяжеловато… Но Шут привык.