Шут пошарил руками по карманам в надежде найти что-нибудь, похожее на косынку, и вдруг действительно нащупал нечто вроде платка. Ткань была белая, как и всё в больнице, ещё влажная и прохладная. «То, что нужно, — подумал Шут, повязывая на голову бандану. — Сама судьба подсказывает мне, что сегодня я сбегу. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится. Теперь остаётся только ждать».

Мокрая косынка сделала своё дело: головокружение постепенно прошло, и Шут смог трезво оценить ситуацию. Прямо под ним остановились три белые яхты с красными крестами на бортах, и спасатели растянули, насколько это было возможно, большую простыню на случай его падения. Наверху толпились альпинисты; несколько человек уже закрепили страховку и теперь медленно спускались к нему, ежеминутно оглядываясь назад. «Нет, вы не мастера, сколько бы людей вы ни спасли, — усмехнулся про себя Шут, пристально наблюдая за одним из альпинистов. — У вас есть страховка, вы в первую очередь боитесь за себя. Нет, нет… Во мне говорит обида на жизнь. Эти люди ни в чём не виноваты. Я должен перед ними извиниться за то, что подумал о них плохо. Эти люди живут и любят свою жизнь — я ведь тоже ещё совсем недавно любил свою. Не надо так о них говорить».

Рядом с ним глухо стукнулась о раскалённый шершавый камень брошенная сверху Шуту верёвка; тот даже не вздрогнул, продолжая следить за спускающимися альпинистами. Прямо на него — по крайней мере, так ему казалось с его места, — большими прыжками летел человек в форме, а позади и впереди Шута были на середине пути ещё по два спасателя. «Пора», — подумал Шут, и как будто вся его огромная энергия, заключённая в нём и копившаяся годами, та самая, которой бы хватило не то что на сотню человек, а на огромный город, вдруг взорвалась в нём, широкими волнами тока разошлась по всему его телу и придала таких сил, что их нельзя было держать в себе, а потому он, резко дёрнув за канат, сорвался с места и побежал.

Шут не видел и не хотел видеть, что происходило за, над и под ним: ему казалось, что, если он остановится хотя бы на миг, второе дыхание, вдруг открывшееся в нём, закроется, и тогда он уже никогда не покинет ненавистные белые стены и никогда не взлетит под купол любимого цирка. «Ну же, быстрее, — торопил он сам себя, перескакивая с выступа на выступ, как гончая, почуявшая зайца. — Чего тебе стоит?.. Не думай о слабости, о которой кричат твои мышцы, забудь о кислороде, в котором нуждаются твои лёгкие, не чувствуй жжения на ладонях, которые ты содрал в кровь. Этого всего нет. Не существует».